«Он вложил вечность в сердце их»
(Екклесиаст 3:11)
Статья написана по мотивам цикла аудиолекций А. Б. Зубов «История религий».
Два фундаментальных противоречия: смертность — бессмертие и единство — изоляция
Религия возникает вместе с рефлексивным сознанием человека
Погребения с инвентарём ~100 тыс. лет назад — свидетельство веры в загробную жизнь
Синантроп (500 тыс. лет назад) использовал огонь и имел ритуалы с черепами
Захоронение неандертальца в Ле Мустье: поза сна, рубило, пища — символы возрождения
Символика огня: единственная субстанция, поднимающаяся от земли к небу
Пещерная живопись — не охотничья магия, а сакральный ритуал
Жертвоприношение: животное как проводник к Божественному, а не объект поклонения
Неолит: оседлость ради предков, черепа в доме, позже — отдельные храмы и кладбища
Мегалитическая культура (V–VI тыс. до н.э.) — высшее напряжение поиска Бога
Религиозные представления доисторического человека известны нам не по письменным источникам, а исключительно по археологическим данным — погребальным обрядам, символическим предметам, наскальным изображениям и культовым сооружениям. Эти материальные свидетельства позволяют судить о зарождении веры, представлениях о душе, а также загробной жизни. В то время человек не умел писать и даже рисовать он начал только около 70 тыс. лет назад. Поэтому о доисторическом человеке нам известно очень мало. Но вполне достаточно чтобы иметь некоторое представление о его жизни.
В истории становления человека как вида неизменно присутствует переживание двух фундаментальных состояний, которые формируют его мировоззрение и поведенческие реакции. Эти состояния нельзя назвать абстрактными конструкциями: они встроены в саму человеческую психику с момента появления сознания. Первым переживанием является осознание собственной конечности. Человек, едва сформировав способность к рефлексии, обнаружил, что его существование ограничено временем и завершится физическим исчезновением. Знание о смерти было присуще уже ранним гоминидам, что подтверждается археологическими данными погребальных практик раннего палеолита. Однако это рациональное знание парадоксально сочеталось с противоположным внутренним ощущением — убеждённостью в непрерывности собственного бытия. Даже ребёнок, не обладая религиозными представлениями, не принимает мысль о прекращении своего существования. Эта интуитивная установка фиксирует особое психическое свойство человека: сознание смертности формируется позже, чем базовое чувство неуничтожимости, укоренённое в субъективном переживании «я». Отсюда возникает первое внутреннее напряжение — несовпадение непосредственного экзистенциального опыта с объективной реальностью умирания.
Второй фундаментальный конфликт связан с социальной природой человека. Индивид воспринимает других людей как существа своего рода и внутренне ощущает их подобие себе. На этом основана возможность общения, кооперации, родственных и семейных связей. Однако реальная социальная жизнь демонстрирует постоянное нарушение этого предполагаемого единства. Несмотря на внутреннюю уверенность в общности человеческой природы, человек повсеместно сталкивается с переживанием изоляции. Личная история любого индивида включает опыт недопонимания, конфликтов, отчуждённости от тех, кто формально является «близкими». Это не частная психологическая аномалия, а универсальное явление, прослеживаемое и в межличностных взаимодействиях, и в макросоциальных процессах. История — свидетельство того, что человечество постоянно вступает в конфликты, порождая войны, национальные и политические противостояния, массовые формы агрессии. Наличие общего биологического и психического основания не предотвращает возникновение отчуждения, а лишь подчёркивает его парадоксальность.
Таким образом, человеку свойственно двойное противоречие: между внутренним ощущением бессмертия и объективным знанием о смерти, а также между фундаментальным представлением о единстве с другими и фактическим опытом изоляции. Обе эти линии сформировали основу религиозного мышления ранних людей. Ритуалы общения, совместные трапезы, коллективные действия — всё это являлось способом смягчения переживаемой социальной разобщённости, столь же древней, как и сам вид Homo sapiens. Даже простое сосуществование и бытовой разговор о незначительных вещах несут в себе важнейший механизм — создание общности, компенсирующей переживание одиночества, которое человек обнаружил ещё в доисторическую эпоху.
Проблема смертности и проблема отчуждённости не относятся к поздним угрозам человеческой истории. Они возникли не в историческую эпоху и не в период формирования первых цивилизаций, а сопровождают человека с самого момента появления рефлексивного сознания. Как только представитель рода Homo начал осознавать себя существом, отличным от животного, обе эти темы стали составной частью его внутреннего опыта. Процесс становления мыслящего человека остаётся одной из наиболее сложных и недостаточно реконструируемых областей антропологии: ни археологические данные, ни мифологические повествования не дают однозначного ответа о том, каким именно образом произошло качественное изменение психики, позволившее раннему человеку воспринимать себя субъектом.
Библейская традиция формулирует этот переход в символической форме, указывая, что человек возникает не только как биологическое существо, но как образ и подобие Творца. «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт. 1:26). Аналогичные идеи присутствуют и в религиозных традициях вне библейского круга: в разных культурах человек описывается как носитель сверхприродного начала, отличного от животного мира.
С момента формирования самосознания человек оказался перед двумя фундаментальными вопросами, которые невозможно устранить никакими внешними обстоятельствами. Сознание смертности стало центральной точкой его внутреннего напряжения; вслед за этим возникло ощущение социальной разорванности, несовпадения между потребностью в единстве и реальным опытом изоляции. Эти опыты не могли быть вытеснены ни развитием техники, ни усложнением хозяйственной деятельности, потому что они коренятся не в социальных структурах, а в устройстве самой человеческой психики т.е. в природе человека.
Именно ответы на эти два переживания — конечности и разобщённости — сформировали ранние религиозные представления. Ритуалы, символы, мифы, коллективные практики обращались к попытке преодолеть смерть и восстановить утраченное ощущение единства между людьми. В этом смысле древнейшие религиозные формы были не отвлечёнными системами, а инструментами работы с двумя наиболее глубокими человеческими тревогами, возникшими в тот момент, когда человек впервые осознал, что он отличается от всего окружающего мира.
С возникновением развитого интеллекта человек впервые осознал принцип причинности, выходящий за рамки непосредственного опыта. Он видел, что у животного есть происхождение — родители; у орудия труда есть изготовитель — мастер; у изображения есть автор — художник. Логическое продолжение этого наблюдения приводило его к мысли о том, что и весь окружающий мир имеет причину, превосходящую всё сотворённое. Выстраивалась первичная схема космологического мышления: если каждое явление имеет создателя, то и мир должен иметь Творца. Именно с этим первичным представлением человек начал связывать надежду на сохранение собственного бытия и восстановление внутренней целостности. Так формируется ранняя религиозная установка как способ объяснить происхождение мира и роль человека в нём.
Далее неизбежно возникает вопрос о времени появления такого мировоззрения. Наука не располагает точной датой, поскольку переход от доинтеллектуальных форм поведения к рефлексивному сознанию не оставил прямых свидетельств. Однако границы можно очертить. Письменность возникла крайне поздно — около 5–6 тысяч лет назад (в шумерской традиции — около 3300–3000 гг. до н. э.), тогда как человек современного анатомического типа существует более 300 тысяч лет, а поведенчески современный человек — по данным антропологии — не менее 50–70 тысяч лет. Религия относится к сфере духовной деятельности, а духовная деятельность до появления устойчивых знаковых систем не оставляет прямых текстовых следов. Чтобы реконструировать мировоззрение древнего грека, мы действительно открываем Гомера или Гесиода; но мы не можем открыть ничего подобного для эпохи, предшествующей письменности.
Древнейший живописный образный материал также относится не к началу человеческой истории, а лишь к позднему этапу верхнего палеолита. Наиболее ранние известные на сегодня изображения имеют возраст около 40–45 тысяч лет, что подтверждено исследованиями в пещерах Индонезии и Европы. Это означает, что огромный период человеческого существования не представлен визуальными артефактами. Следовательно, реконструкция духовного мира доисторического человека может опираться только на косвенные свидетельства.
Такие свидетельства включают погребальный обряд, использование символических предметов, следы ритуального поведения и устойчивые универсалии, обнаруживаемые в этнографии традиционных обществ. Появление погребений с инвентарём фиксируется уже около 100 тысяч лет назад, что предполагает представления о другом уровне бытия умершего. Такого рода археологические данные указывают, что религиозное мышление не является поздним продуктом культуры, а связано с самой структурой человеческого сознания. Именно поэтому вопрос о том, присуща ли религиозность человеку изначально, может быть решён на материале доисторической антропологии: духовная деятельность фиксируется сразу, как только появляются признаки сложного мышления, а значит, религия возникает вместе с человеком как мыслящим существом.
Понимание духовного мира самых ранних доисторических людей опирается на крайне ограниченный археологический материал. Эти остатки представляют собой отдельные фрагменты — орудия, следы погребений, редкие символические предметы. Они не являются прямым выражением духовной жизни, а лишь косвенными сигналами, по которым можно попытаться восстановить утраченный внутренний мир. Скудность этих данных легко создаёт иллюзию примитивности сознания первобытного человека, но такая иллюзия не выдерживает научной проверки. Недостаток материальных свидетельств объясняется естественными процессами разрушения, а не отсутствием развитых представлений.
Техническая оснащённость древнего человека действительно была простой: каменные рубила, примитивные наконечники, ограниченный набор инструментов. Однако связь между технологическим уровнем и сложностью внутреннего мира не доказана и не может считаться аксиомой. История культуры многократно показывает, что техническая примитивность не исключает развитой системы верований, сложных мифов и ритуалов. Даже в более поздние исторические периоды существуют общества с минимальным технологическим прогрессом, но с чрезвычайно сложными духовными структурами, детальной космологией и развитыми элементами мифотворчества. Поэтому попытка напрямую связывать уровень материального производства и глубину духовных представлений лишена научной базы. Духовный мир древнего человека мог быть столь же насыщенным, как и у более поздних культур, но он почти не оставил долговечных следов.
Современный человек существует в среде, которую можно назвать искусственной: жилище, одежда, инструменты, транспорт, системы коммуникации — всё это создаёт оболочку, отделяющую нас от природной среды. Эта искусственность настолько привычна, что перестаёт осознаваться. Однако в масштабах биологического мира подобное явление уникально. Ни одно другое живое существо не создаёт вокруг себя столь обширную искусственную среду обитания. Животные адаптируются к условиям, в которых живут, изменяя собственное поведение или физиологию. Человек действует противоположным образом — изменяет среду под потребности своего существования.
Этот факт не получил исчерпывающего объяснения ни в биологии, ни в философии. Классическая схема «труд сделал из обезьяны человека» указывает на значимость деятельности, но оставляет без ответа основной вопрос: что именно побудило древнего человека трудиться? Труд не является простым продолжением биологического поведения; он предполагает наличие цели, намерения и представления о возможных результатах т.е. элементов планирования. Следовательно, первичным было не орудие и не само действие, а внутреннее качество человека, побудившее его к созданию искусственной среды.
Появление первых каменных орудий, датируемых около 2,5 млн лет назад, связываемых с австралопитеками и ранними представителями рода Homo, демонстрирует резкий разрыв между животным миром и человеком. Даже самое простое рубило — это уже средство преобразования окружающей среды. С этой точки зрения оно оказывается ближе к современным технологиям, чем к инстинктивной деятельности животных. За использованием камня следует освоение огня, создание укрытий, контроль над пищевыми ресурсами. Каждое из этих действий представляет собой шаг к формированию искусственной среды, необходимой человеку для поддержания своего образа жизни.
Человек, по мере развития навыков преобразующих окружающую среду под свои потребности, становился всё менее приспособлен к естественным условиям. Это парадоксальная закономерность: техническое развитие увеличивает зависимость от созданной цивилизованной оболочки. Животное сохраняет способность существовать в природной среде, человек — нет. Это свидетельствует, что процесс антропогенеза был связан не с усиливающейся адаптацией к природе, а с растущей потребностью изменять природу. Такая направленность поведения указывает на глубокие особенности человеческого сознания, возникшие ещё на ранних этапах эволюции.
Причина, по которой человек выбрал путь, кардинально отличающийся от поведения животных, остаётся загадкой, и именно здесь проявляется первый аспект религиозного мышления. Человек воспринимает окружающий мир не как полностью свой, естественный, а как пространство, в котором необходимо создавать порядок, отделяя себя от хаоса природы. Эта потребность трансформировать среду связана с внутренним ощущением чуждости мира, требующего вмешательства и переустройства.
Религиозная традиция христианства объясняет этот феномен через концепцию грехопадения. Согласно тексту Библии, человек был изгнан в этот мир, и «проклята была земля за человека» (Бытие 3:17). Попав в окружающую среду, в которой он не был изначально подготовлен к жизни, человек с самого начала демонстрирует стремление к её преобразованию. Его действия не сводятся к приспособлению к миру; напротив, он активно формирует искусственную среду, создавая инструменты, огонь, жилища, технологии. Это показывает, что с ранних этапов существования Homo sapiens внутренний мир и мировосприятие были направлены на преодоление условий, воспринимаемых как враждебные или чуждые.
С этой точки зрения перед человеком стоят две фундаментальные задачи. Первая — практическая: приспособить и преобразовать окружающий мир под свои нужды, обеспечить выживание и комфорт. Вторая — духовная: восстановить утраченное единство с трансцендентным началом, преодолеть отчуждённость от Бога или источника бытия. Эти задачи не противоречат друг другу. Человек одновременно действует как биологическое существо, приспосабливающее среду к себе, и как духовное, стремясь к возвращению души к источнику своего существования. Археологические и антропологические данные показывают, что обе линии развития шли параллельно с глубочайшей древности: создание материальной культуры и формирование ритуальных, символических практик отражают именно эти две стороны человеческого опыта.
Таким образом, человеческая история, начиная с доисторического периода, может рассматриваться как движение по двум взаимодополняющим путям — трансформации внешнего мира и преодолению внутренней разобщённости с трансцендентным источником.
Факты свидетельствуют о том, что человек существует одновременно в двух измерениях. Внутренний, духовный план определяет его как существо способное к самосовершенствованию, моральному подъёму или, напротив, деградации. При этом духовное развитие не обязательно подчиняется линейной прогрессии: величайшие произведения Гомера, Пушкина, или Шекспира демонстрируют одинаковый уровень высочайшего мастерства, который не подчиняется понятию исторического прогресса.
Внешнее измерение — технологическое, социальное, культурное — подчинено развитию материальной среды. Человек всё лучше осваивает пространство, создаёт сложные инструменты, формирует цивилизацию, адаптирует природу к своим потребностям. Однако опасность заключается в том, чтобы смешивать эти два измерения и считать материальное освоение мира единственной характеристикой человеческого бытия. Если ориентироваться исключительно на внешнее развитие, можно ошибочно заключить, что современный человек духовно превосходит древнего египтянина, грека или первых христиан. Такой вывод не имеет основания: духовный мир человека не определяется технологическим или материальным прогрессом, а формируется вне зависимости от уровня внешней адаптации и цивилизационных достижений. Т.е. можно сказать, что внешне человек развивается, а в том что касается духовности, он пребывает не развиваясь. Человек конечно может и духовно деградировать, но в своих высших проявлениях он пребывает неизменным.
Рассматривая первые проявления религии, важно отметить, что освоение человеком мира уже само по себе является религиозным фактом. Человек стал использовать орудия не потому, что они сделали его разумным, а потому что он был разумен изначально. Создание инструмента требует замысла, плана и передачи знаний, что невозможно без развитого интеллекта. Следовательно, сначала появляется мышление, затем — орудие. Интеллект предшествует технике; не труд создал человека, а именно способность к разумному планированию породила мир орудий.
Данные об австралопитеках крайне ограничены, и о их духовной жизни почти ничего неизвестно. Первые намёки на религиозность человека появляются с синантропом (китайский человек), жившим около 500 тыс. лет назад. Найденные в 1928–1929 годах останки показали существо с мозгом примерно 850–900 куб. см и ростом около 1,5 м. Несмотря на анатомические особенности — надбровный валик, затылочный гребень, несколько сутулое тело — это был уже человек, не обезьяна. Как отметил исследователь доисторических религий Карл Нард: «Никто еще не сказал, какой нужен объем мозга, чтобы знать Бога и любить Его». Эти слова подчёркивают, что размер мозга не определяет духовную способность человека.
Синантроп, которого ранее называли питекантропом, был открыт китайским ученым Пэй Вэньчжуном. Когда профессор Пэй Вэньчжун открыл пещеры в 50 км от Пекина (Чжоукоудян), он обнаружил останки древних людей вместе с толстым слоем золы до 1,5 м. Это открытие показало, что 500 тыс. лет назад люди уже активно использовали огонь: жарили пищу, обогревали пещеры. Ранее считалось, что огонь освоен человеком гораздо позже. Сегодня известно, что люди пользовались огнём более миллиона лет назад, а одно из африканских кострищ датировано примерно 2,5 млн лет назад, что позволяет предположить, что умение пользоваться огнём имманентно человеческому сознанию. К эпохе синантропа огонь был хорошо освоен.
Огонь для человека не только техническое средство; в отличие от животных, которые боятся огня, человек научился его использовать и покорил. Если древний человек имел веру в Бога, то логично, что он понимал совершенство Творца как нечто бесконечно далёкое от несовершенного, грязного мира, в котором живёт человек. Бог ассоциировался с Небом, человек — с землёй. Этот образ сохранился до наших дней: символика небес и земли представляет бездну между человеком и Богом, не физическое небо, а духовную дистанцию, обусловленную грехом.
Огонь в этом контексте становится уникальной субстанцией: он поднимается от земли к небу, преодолевая физические и символические ограничения. Все остальные объекты подчинены силе земли: падают, разлагаются, возвращаются в почву. Огонь же один преодолевает эти ограничения, символизируя связь человека с трансцендентным, возможность преодолеть духовную дистанцию и устремиться к небесному.
Когда Пэй Вэньчжун открыл пещеры, он обнаружил в слоях золы человеческие кости. Сразу появились предположения, что древний человек был людоедом, якобы поедал и животных, и людей — точка зрения, которую высказывал даже научный руководитель Пэй Вэньчжуна, шведский учёный Биргер. Однако сам профессор не согласился с этой интерпретацией и стал собирать факты, опровергающие идею людоедства.
Данные действительно противоречили гипотезе: в золе находились не мелкие кости, а верхние части черепов. Невозможно было предположить, чтобы древний человек употреблял в пищу только кожу с головы. Пэй Вэньчжун предположил, что речь идёт о древнем обряде, связанном с захоронением или культом умерших. Возможно, синантроп хоронил умерших, а черепа хранил в пещерах, чтобы поддерживать связь между живыми и предками. Возможно также, что головы умерших подвергались действию огня, чтобы личность человека, которая часто связывалась именно с головой, переносилась в небесный, божественный мир.
Дальнейшие исследования вскоре подтверждают это предположение. Находки Пэй Вэньчжуна представляют первое свидетельство того, что древнейший человек — «хомо эректус» (ранее называвшийся питекантропом) — уже обладал религиозной интенцией, имел духовное стремление и религиозное желание, даже задолго до появления «современного человека» («хомо сапиенс»).
Чуть позже в истории науки произошло открытие, имеющее большое значение для понимания религиозных и культурных аспектов древнего человека. Речь идёт о захоронениях неандертальцев — «хомо неандерталес». Напомним, что неандерталец был впервые обнаружен в 1856 году. Один немецкий учитель, прогуливаясь по долине Неандертал недалеко от реки Рейн, встретил двоих учеников, которые сообщили ему, что рабочие нашли старинные кости в меловом карьере. Учитель, проявив любопытство, отправился на место и действительно обнаружил человеческие останки.
В то время велись поиски «потерянного звена» между обезьяной и человеком, и находка казалась убедительным доказательством эволюционной теории, которая ставила под сомнение буквальное толкование библейского текста. Учитель немедленно сообщил об открытии своему другу, профессору сравнительной антропологии из Бонна. На следующем анатомическом съезде Германии было объявлено о находке «хомо неандерталес» как переходного звена. Для верующих учёных это было крайне смущающим фактом, и они пытались всячески оспорить открытие, предлагая различные объяснения: от того, что это не человек, до того, что останки принадлежат недавно умершему человеку.
Чтобы разрешить спор, к исследованию костей привлекли Рудольфа Вирхова, ведущего специалиста по патологоанатомии и благочестивого лютеранина. Он провёл тщательное исследование, продолжавшееся около десяти лет, и пришёл к выводу, что останки принадлежат человеку периода Римской империи — примерно 2–2,5 тыс. лет назад. Это был человек, больной рахитом с детства и подагрой в старости, что объясняло деформации скелета. Авторитет Вирхова заставил оппонентов замолчать, однако не надолго.
Через семь лет во французском местечке Спи обнаружили аналогичные скелеты — пожилых людей с такими же признаками рахита и подагры, а рядом нашли каменные орудия и кости давно вымерших животных, например мамонта. Это окончательно опровергло версию о римском периоде и подтвердило, что останки относятся к древним людям. Торжествовали сторонники теории «обезьяночеловека», но окончательное разрешение споров наступило только позже.
В 1908 году немецкий исследователь, работавший во Франции, Отто Гаузер, обнаружил захоронение неандертальца около местечка Ле Мустье. Эта находка произвела настоящую революцию в науке. До этого неандертальцев изображали как огромных, мохнатых существ с дикой мордой и дубиной в руке, и казалось немыслимым, чтобы такое существо имело религию. Со времен Энгельса нам внушали, что древние люди жили стадным образом, без семьи, занимались людоедством и не знали никакой духовной жизни.
Однако эти представления оказались ошибочными. Даже у высших приматов, таких как гориллы и шимпанзе, нет хаотического стадного существования и беспорядочных половых связей. Наоборот, у них формируются гаремные группы: один самец с несколькими самками и их потомством. Нет оснований полагать, что человек, обладающий более сложным интеллектом, был в этом отношении хуже. Археологические данные подтверждают, что древние люди жили небольшими группами по 10–12 человек, вероятно, также формируя подобие гаремных семей.
Особое внимание привлекло само захоронение. Сегодня мы привыкли просто хоронить умершего и предавать его земле, независимо от религиозных взглядов. Но когда этот обычай только возникал, он не был случайным. В нём существовал определённый смысл, логика и намерение. Захоронение всегда отражало отношение человека к смерти и, возможно, к высшему миру, что делает находку Ле Мустье важнейшим свидетельством религиозной жизни древнего человека.
Обнаруженное захоронение было тщательно зафиксировано благодаря педантичности Отто Гаузера. Когда рабочие нашли яму дождливым вечером, он лично приехал на место под проливным дождем, осмотрел находку и запретил проводить раскопки без надлежащей фиксации. Он разослал телеграммы коллегам по всему миру, чтобы они приехали и участвовали в исследованиях, и хотя из семидесяти приглашенных откликнулись всего двое, этого оказалось достаточно. На месте работали три ученых и велась киносъемка, что позволило зафиксировать все детали находки.
В неглубокой, специально вырытой четырехугольной могиле, глубиной около 40 сантиметров, был похоронен юноша 16–17 лет. Такая неглубокая яма говорит о том, что надежной изоляции от внешнего мира не было, трупный запах ощущался бы на поверхности, поэтому речь не шла о гигиеническом захоронении. В этом месте никогда не жили неандертальцы; это было именно захоронение, а не случайное попадание тела.
Юноша был уложен на правый бок, колени слегка согнуты, правая рука подложена под голову на каменную подушку, тело было приведено в позу сна. Очевидно, что это не случайность и не результат падения в яму: сначала человек умер, потом выкопали яму и положили туда его тело, придавая ему особое положение. Поза сна несет символический смысл. Когда человек спит, его состояние напоминает временную смерть, а пробуждение — возвращение к жизни. Древний человек понимал бренность тела, осознавал разложение и превращение его в скелет, но через позу сна показывал: смерть временная, возможно, наступит момент пробуждения, воскресения. Это был акт сознательной символизации, выражение веры в продолжение существования за пределами земной жизни.
На Переднем Востоке обнаружено около 90 захоронений неандертальцев. На горе Кармел, упоминаемой в Библии, нашли погребения, где тела были приведены в эмбриональную позу: колени резко подогнуты к подбородку, голова склонена вперед, пятки почти касаются ягодиц. Могила имела овальную форму, напоминая утробу матери. Символика здесь ясна: смерть предстает как возвращение в материнскую утробу, из которой человек должен вновь родиться, словно ребенок. Эта идея возрождения и повторного рождения — одна из первых концепций, связанных с захоронением.
Мы часто не задумываемся, почему тела кладут в землю, хотя церковный обряд напоминает: «Земля ты еси, и в землю отъидеши». Мы созданы из естественных компонентов этого мира. Тело человека, каким бы красивым и совершенным оно ни казалось, состоит из элементов природы — воды, минералов, органических веществ. Можно привести другой пример: наши кости и кровь — это переработанные элементы земли и воды, растения и минералы, которые человек усвоил из пищи. Даже хлеб, который мы едим, вырос из семени, погруженного в землю; вода, которую мы пьём, прошла долгий путь через почву и воздух; овощи, фрукты и мясо животных — все это материалы земли, преобразованные живой природой. И после жизни тело снова возвращается в этот цикл. Земля питает жизнь, а жизнь снова становится частью земли. Таким образом, человеческое тело — это не что иное, как временная организация природных элементов, вечно вовлечённых в круговорот жизни и смерти.
Рядом с юношей в могиле находились обожжённые кости животных. На самом деле первоначально туда клали куски мяса, но со временем они полностью истлели. Под протянутую левую руку, а правая рука была под головой, было помещено каменное рубило, которым пользовались неандертальцы. Но это вовсе не означает, что древние люди верили: «Вот, человек в могиле будет есть или работать». Они прекрасно понимали, что в захоронении ни есть, ни трудиться нельзя. Тогда зачем всё это клали? Всё просто: это было символическое утверждение жизни. Пища и орудие труда олицетворяли жизненную силу, активность и созидание. Таким образом, присутствие этих предметов показывало, что человек в могиле остаётся в какой-то степени живым, потому что жизнь продолжается в символическом плане.
Стоит пояснить, что такое символ. Слово «символ» происходит от греческого “симболон” и имеет интересную историю. В древности, когда не существовало современных средств связи и дороги были долгими, близкие люди расставались на годы. Чтобы зафиксировать свою связь, они ломали деревянную дощечку на две половины и брали каждую с собой. Спустя годы, при встрече, соединив половинки, они понимали: «Мы были друзьями», и этот знак передавал дружбу их детям и потомкам. Так символ соединял две части в одно целое.
Почему символ важен в религии? Духовный мир невидим и неизобразим. Мы можем нарисовать дерево или человека, но этим не передаём их истинную суть. Чтобы выразить духовное, используют символы — материальные или визуальные аналогии, способные отражать невидимое. Символ помогает соединить земное с духовным, создавая образ того, что невозможно показать напрямую.
Символ имеет два уровня. Первый — изобразительный. Например, ангелов на иконах изображают с крыльями не потому, что они имеют физические крылья, а чтобы показать их лёгкость, способность к мгновенному перемещению и вознесённость к Богу. Второй уровень — эпифанический, или явленный символ. В нём духовная реальность проявляется через материальные объекты, сохраняя свои качества в земной форме.
Именно такой смысл имел погребальный обряд неандертальца. Кладя пищу и рубило рядом с умершим, он создавал не просто намёк на будущее пробуждение, а символическую возможность возрождения. Захоронение становилось не памятником грусти, а средством духовной победы над смертью, убедительным знаком того, что жизнь и дух преодолевают тлен и временность.
Находка в Ле Мустье подтверждает, что это было не случайное действие, а глубокий религиозный обряд. Особенно важен один момент: вокруг головы умершего лежали специально положенные куски кремня. Отто Гаузер предположил, что это были заготовки для рубил, но смысл был символический. Кремень, помимо изготовления орудий, служил для добывания огня — символа связи человека с Богом. Древний человек, видимо, считал: хотя мы материальны, как камень, в нас живёт огонь, духовная сущность, стремящаяся к небу. Положение камней вокруг головы — части, связанной с личностью, — выражало пожелание душе подняться к небесам. Одно захоронение способно передать глубокие идеи без единого слова.
По мере развития человечества его духовные поиски становились сложнее и глубже. Около 40 тысяч лет назад появляется пещерная живопись. Первая крупная находка была сделана в 1886 году в испанской Альтамире. Доступ к пещере обнаружили случайно, и когда её впервые осветили фонарём, стены предстали покрытыми изображениями быков, лошадей, мамонтов. Научный анализ подтвердил доисторическое происхождение фресок.
Сегодня известно множество подобных памятников. Один из самых редких расположен в Каповой пещере — единственный объект палеолитической живописи к востоку от Франко-Кантабрийского региона. Почему эта традиция почти не встречается за пределами Европы, остаётся неясным, и тем ценнее этот уникальный памятник.
Когда были открыты первые пещерные фрески, в конце XIX века их сразу попытались объяснить духом эпохи – мол, древний человек «не мог не рисовать», и это было искусство ради искусства. Но такая версия не выдерживает проверки. Росписи выполнялись в глубине пещер, в абсолютной темноте, зачастую в труднодоступных нишах. Иногда после нанесения изображений вход намеренно перекрывали. Ни один художник не создаёт произведение, чтобы затем навсегда скрыть его от зрителей. Следовательно, перед нами не эстетическая забава, а проявление иной, сакральной мотивации.
Другое объяснение, широко распространившееся в 1920-е годы и попавшее затем в университетские учебники, сводилось к так называемой «охотничьей магии». На первый взгляд оно казалось логичным: на стенах пещер действительно присутствуют сцены, где в животных вонзаются копья или стрелы. Однако при более внимательном рассмотрении эта теория рушится. Во-первых, изображений нераненых зверей в разы больше, чем сцен преследования и добивания. Во-вторых, среди настенных рисунков есть существа, которых никогда не существовало в природе, — гибриды людей и животных или фантастические звери, и трудно представить, чтобы охотники всерьёз рассчитывали встретить таких существ в реальном лесу.
Но главным ударом по теории «магии охоты» стали данные о трудоёмкости создания этих росписей. К моменту появления этой гипотезы, фрески уже были подробно изучены, и стало ясно: чтобы выполнить одно полноценное изображение, требовались месяцы кропотливого труда. Сначала поверхность покрывалась насечкой, чтобы краска держалась. Затем готовилась пигментная смесь: минеральный порошок растирался с органическими веществами — животными жирами, кровью, мозговым веществом. Такой состав указывает на участие в процессе подлинных жертвенных материалов, а значит — на ритуальную составляющую. Краски наносились последовательно, слой за слоем, с обязательной сушкой каждого предыдущего слоя, что обеспечивало необычайную прочность изображения.
Эта техника объясняет феноменальную сохранность росписей: многие средневековые фрески, включая знаменитую «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи (1495–1498), уже к настоящему времени находятся в критическом состоянии и требуют постоянной реставрации, хотя им всего несколько столетий. А палеолитические рисунки, возраст которых достигает примерно 35 тысяч лет, сохранились практически без утраты, если только человеческое вмешательство не начинает их разрушать.
Тема жертвы представляет собой ключевой поворот в духовной истории человека. Когда именно возникло понимание жертвоприношения — определить невозможно: корни этого уходят в очень древние времена. Но археология впервые фиксирует уверенные следы осмысленного жертвенного действия уже у неандертальцев. Это особая область исследования, чрезвычайно сложная, но, подводя итог, можно устранить распространённое заблуждение: древние люди не поклонялись медведю, мамонту, зубру или другим животным. Никакого «культа животных» в буквальном смысле не существовало. Животные выступали предметом жертвы, но не объектом поклонения. Отношение к ним было как к объекту — проводнику, средству, которому придаётся сакральный смысл.
Это подтверждается прямыми данными. Неандертальцы вовсе не обязаны были охотиться на мамонтов или пещерных медведей ради пропитания: охота на этих гигантов была крайне опасной, сложной и несоразмерной затратам. Вокруг было достаточно иной, куда более доступной пищи. Но люди сознательно шли на риск, получали раны, иногда погибали — и всё же продолжали охотиться именно на этих животных. Позднее их бивни и фрагменты скелета появляются в человеческих погребениях эпохи верхнего палеолита. А для медведей вообще существовали специальные пещеры, где кости и особенно черепа аккуратно складывались и сохранялись — явная сакральная зона.
Такие находки показывают: животное становилось священным не как божество, а как носитель жертвы. Оно прежде проходило через ритуальное действие и только затем помещалось в место почитания. Сакральным считался не сам зверь, а то священное содержание, которое через него выражалось.
Древний человек жил просто, но мыслил через глубокие и сильные образы. Одним из таких базовых образов была пища. Он понимал: без еды человек умирает, а сама пища делает человека тем, что он ест, соединяя его с землёй, в которую он потом возвращается. Это порождало вопрос: существует ли пища, способная соединить не с землёй и смертью, а с Небом и жизнью? На земле такую пищу увидеть было невозможно — любая еда, хоть самая изысканная, связывала с тленной материей.
Отсюда возникла мысль: нужно земное сделать символом небесного, превратить обычную пищу в образ Небесной. Если есть внешне земную, но символически небесную пищу, можно вступить в связь с Небом.
Для охотника неолита, не знавшего ещё земледелия и скотоводства, естественным выбором для такого образа стало самое сильное и мощное животное. Образ Бога требовал символа, в чём-то подобного Первообразу. Поэтому для неандертальца символом становился пещерный медведь — огромный, до четырёх метров длиной, почти двух метров в холке. Для кроманьонца — мамонт. Этих животных ловили, подвергали ритуальным действиям, убивали, вкушали их мясо, чтобы соединиться с жертвой, а её кости сохраняли или клали в могилы, утверждая тем самым небесную судьбу умершего. Так возникает идея жертвы.
Это не связано с попыткой «накормить» Бога. Давид в 49-м псалме говорит: «Разве Я пью кровь тельцов и ем мясо козлов? У Меня все звери дубравные и скот на тысячи гор» (Пс 49:13,10). Древние вовсе не считали Бога голодным существом, которому надо «подкинуть кусок». Такое представление — наше современное упрощение. Для них жертва была образом соединения с Божественным.
Археологические свидетельства верхнего палеолита, включая настенную живопись, подтверждают именно такое понимание: жертва — способ вступления в связь с высшей реальностью, а не попытка её умилостивить.
Древний человек, переходя через тысячелетия, сохранял глубокую и мощную веру, но вместе с тем — и другое переживание: ощущение собственной недостаточности. Чем ближе эпохи подходят к нашим временам, тем сильнее это чувство внутренней несовершенности и греховности овладевает сознанием. На этом фоне человек начинает делать вещи, которые с позиции материалистического взгляда выглядят полностью нелогичными.
Даже сама охота на мамонта — пример поведения, лишённого практического смысла. Для небольшой общины подобная охота была чрезмерно тяжёлой, почти бесполезной с точки зрения выживания. Люди не могли съесть столько мяса; большая его часть бы разложилась. Разложение привлекало бы множество хищников, приходивших из тайги на падаль, а это ставило людей в непосредственную опасность. Однако подобные действия объяснялись не расчётом, а мировоззрением, постепенно укоренявшимся в представлении о несоответствии человека высокому Божественному замыслу.
Эта внутренняя установка становится особенно заметной в следующей эпохе — в периоде, непосредственно предшествующем возникновению государства. Речь идёт о неолите, новом каменном веке, когда человек перестаёт только собирать пищу и начинает её производить. Возникают земледелие и скотоводство, происходит переход к оседлости. Почему именно тогда наступает эта перемена — отдельный, крайне сложный вопрос; он совсем не сводится к простым схемам и требует отдельного анализа.
В возникновении земледелия и скотоводства первичным импульсом была не хозяйственная выгода, а мировоззренческая необходимость. Человек неолита оседает не ради урожая — урожай появится позже — а ради нового отношения к умершим. С образованием первых деревень он начинает выполнять совершенно новые и ранее неизвестные действия.
Покойников хоронят не сразу после смерти, а после полного разложения мягких тканей. Кости — особенно черепа — помещают прямо в жилище. Это становится нормой для раннего неолита. В круглых домах появляется строго очерченный священный сектор: от центрального очага, под углом примерно 60° в сторону, противоположную входу. Там создаётся земляное святилище предков. Черепа ставят на полки, иногда покрывают гипсовой маской, восстанавливая лицо умершего — древнейшие примеры такой практики находят в слоях протонеолитических культур Ближнего Востока.
Это не признаки психических расстройств. Перед нами мировоззренческий сдвиг: осознание единства рода. Кровь предков воспринимается как продолжающаяся в живых; умершие считаются участниками жизни дома, покровителями, хранителями. Их присутствие должно быть реальным, физическим. Поэтому возникает необходимость оставить их в земле и жить рядом с ними. Это — первый, глубинный мотив оседлости. Человек еще не умеет культивировать растения, но уже привязан к месту, где захоронены кости рода.
Лишь спустя 1500–2000 лет после появления первых оседлых поселений начинается культивация злаков и одомашнивание животных. Это около 12 тыс. лет назад. Затем проходит ещё 5–6 тысячелетий, и в материальной культуре фиксируется новый скачок — духовная революция, причины которой недоступны реконструкции: письменности нет, прямых свидетельств нет, но изменения явно имеются.
В этот период возникает ряд преобразований, которые формируют позднейшую религиозную традицию. Первое — исчезновение практики погребения в жилище. Умерших начинают выносить за пределы поселения, и впервые появляются кладбища. Так формируется устойчивое разделение между пространством жизни и пространством смерти. Второе — распад прежнего единства жилища и священного места. В эпоху раннего неолита дом был центром религиозной жизни: в нём находился алтарь, хранились священные предметы, приносились жертвы. Теперь же дом и место культа расходятся окончательно. Храм — отдельное пространство. Это происходит примерно за шесть тысяч лет до Рождества Христова.
Третье изменение — особенно значительное: впервые появляется изображение Небесного Бога в человеческом облике. Для нас, живущих в культуре иконопочитания, это кажется естественным, но для древнего сознания подобное было почти невозможным. Человек дописьменных эпох знал, что Бога никто не видел и что Он не имеет видимого образа. Поэтому Небесное изображали через символы, но не через человеческий лик. В верхнем палеолите божественное чаще всего выражалось через фигуру жертвенного животного — мамонта или зубра. Именно через этих существ происходило соединение с божественным, но сам Бог не мыслился имеющим человеческую форму.
В раннем неолите, когда умерших ещё погребали под полом дома, наиболее распространённым образом Небесного Бога был необработанный камень. Его ставили вертикально, иногда обозначали на нём глаза как символ всевидения. Бесформенность такого камня выражала безвидность Бога, отсутствие у Него очерченной формы. При этом сама природа камня — прочность, неизменность, долговечность — делала его подходящим символом. Этот образ уходит корнями в глубочайшую древность и продолжает жить вплоть до исторических текстов. Так, когда Иаков по пути из Харрана получает божественное откровение, он ставит камень вертикально и возливает на него елей. Это действие отражает не новый ритуал, а чрезвычайно старую традицию, уходящую к неолитическим представлениям о небесном Первообразе.
Примерно за шесть тысяч лет до Рождества Христова появляется принципиально новая традиция: Небесного Бога начинают изображать в человеческом облике. Это почти мгновенный разрыв с многотысячелетней практикой, где божественное передавалось только через символы — животных, камень, абстрактные формы.
Образ Земли в виде женщины возник намного раньше: но всегда без лица — безличная Матерь-земля, источник жизни, а не личность. Небесный же Бог впервые получает человеческий образ — мужской. Основание этому простое: жизнь понимается как исходящая «свыше», и символически её источник мыслится в мужском начале. Поэтому Бог изображается как мужчина с бородой, обычно в рогатой шапке. Рога — древнейший божественный знак, поскольку мощные копытные были ранними образами Небесного Бога. Именно отсюда жертвенники в Месопотамии, Египте, а затем и в Израиле получают «рога» по углам — архетип, возникший задолго до Моисея.
На ряде древних изображений Небесный Бог показан верхом на быке — на собственном жертвенном животном, чьи свойства символизируют Его силу. Однако это уже не зооморфное божество, а именно человек. Но древний человек не считал, что Бог «на самом деле» похож на человека. Напротив, он через этот образ выражал мысль: человек подобен Богу. Так возникает антропоморфизирующая инверсия: поскольку невозможно показать, как человек подобен Богу, показывают обратное — как Бог подобен человеку.
С этим же связан другой мотив: ощущение собственной несоответствующей природы. На фоне возрастающего представления о высоком предназначении человека растёт переживание собственной низости. Чем выше осознаваемый идеал, тем острее видно падение. Это состояние похоже на человека царского происхождения, который знает о своём достоинстве, но живёт как бродяга. Осознание призвания усиливает боль несоответствия.
В позднем неолите эта внутренняя духовная напряжённость возрастает. Для обычного человека она почти незаметна; для того, кто всю жизнь посвящает борьбе с собственной искажённостью — это путь святости.
Примерно за пять, а по ряду оценок — за шесть тысяч лет до Рождества Христова, на далёкой культурной периферии тогдашнего мира возникает мощное религиозное движение. Оно не оставило письменных источников, но оставило колоссальные материальные следы. На побережьях северо-западной Европы — Англии, Франции, Дании, Атлантической Испании — появляется культура мегалитов, т.е. сооружений из огромных каменных блоков.
Самый известный памятник — Стоунхендж, но он лишь один из тысяч. Формы разнообразны: отдельные вертикальные стелы высотой до двадцати метров; дольмены — каменные камеры из глыб весом 10–20 тонн; каменные круги; галерейные гробницы. Дольмены изначально были скрыты под земляной насыпью; почва осыпалась, а также была рассеяна ветровой эрозией — остались каменные каркасы. Галерейные гробницы создавали, пристраивая к дольмену длинный коридор под прямым углом, образуя крестовидную структуру. Сверху насыпали курган, превращая комплекс в коллективный склеп, куда в течение веков помещали кости умерших — обычно после кремации.
Лишь в 1960-е годы стало ясно, что эта культура родилась именно в северо-западной Европе. Радиоуглеродный анализ показал, что самые ранние мегалиты датируются V–VI тысячелетиями до н. э., когда в Передней Азии ещё не существовало ничего подобного. Позднее мегалитическая традиция распространилась по Средиземноморью, дошла до Сирии, Египта, Месопотамии, затем до Индийского океана, Индонезии и даже Тихоокеанских островов. Она присутствует и на Северном Кавказе, в Абхазии.
Характерная особенность — привязка распространения к морскому побережью: чем дальше от моря, тем меньше памятников, и примерно через двести километров они исчезают. Эту традицию принимают разные народы, с разным бытом и культурой, но возводящие одни и те же типы сооружений. По охвату и силе влияния это явление сопоставимо с большими религиозными системами, способными захватывать и формировать сознание множества народов. Итак, тайна мегалитической культуры остаётся полностью непостижимой. Мы не знаем точно, о чём думали эти люди, можем лишь строить догадки, опираясь на их памятники. В Западной Европе эта культура исчезла примерно за две тысячи лет до Рождества Христова. Вероятно, люди не выдержали постоянного напряжения духовных и физических усилий, не смогли поддерживать столь интенсивное стремление к спасению. Когда же Западная Европа становится известной историкам — через «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря и, частично, через труды Геродота — она уже живёт в условиях обычной дикости. Всё давно заброшено: люди перестали искать Бога с напряжением, они живут в мире духов, обыденном и удобном, мирском и привычном, а не в мире исканий Бога.
История показывает, что всегда существуют два пути выхода из любой ситуации. Первый путь — это самоотверженность, жертвенность ради Бога, готовность умереть ради Него, чтобы соединиться с Ним. Как в образе зерна: если зерно не умрёт, останется только оно одно; если же оно умрёт, из него вырастет колос, несущий новую жизнь. Второй путь — это отказ от духовного напряжения, от Бога, сосредоточение исключительно на земной жизни, стремление жить ради самой жизни. Многие люди и сегодня говорят: «Я живу, потому что живу; вот такова моя жизнь».
Эти два пути одинаково древни. Мы можем догадаться о них по разделению, которое уже существовало в эпоху мегалитов. Оно было ярко выражено и заметно: племена, жившие по разные стороны рек, представляли собой разные системы ценностей и целей. Одни стремились к вечности, искали Бога и жертвовали собой ради духовной цели, другие сосредотачивались на земном бытии, считая его самой важной ценностью. Эта граница была явной и осязаемой, и через неё мы можем увидеть, как ещё в глубокой древности формировалось сознание человека и его выбор между вечным и временным.
Те, кто изо всех сил стремятся к Небесному, могут ошибаться, оступаться, падать, и в конечном счете их культура может угаснуть, превратившись в обычную земную жизнь, подчинённую законам материального мира. Однако они передают эстафету своим потомкам, и в Восточном Средиземноморье примерно за 3,5 тысячи лет до Рождества Христова возникают уже развитые письменные культуры, которые открыли новый способ организации человеческих сил для решения религиозных задач. Этот способ — государство. Государство формируется как инструмент систематизации жизни, направленной на достижение духовных целей.
Иногда утверждают, до сих пор популярна так называемая гидравлическая теория Ветфогеля, что государство возникло якобы для создания искусственной ирригации. Безусловно, экономические причины имели место, но важно понять, на что в итоге тратили усилия жители Древнего Египта. Они не обжирались хлебом и не строили роскошные дома для себя. Основная часть их энергии — около восьмидесяти процентов — шла на сооружение заупокойных гробниц, пирамид, храмов и других культовых построек. Это ясно показывает, что государство не создавалось ради экономической эффективности, а служило организации и концентрации усилий общества для религиозных целей, собирая силы людей в масштабах всей цивилизации.
В то же время народы, которые отвергли духовную жизнь, не создали ни цивилизации, ни государства, ни письменности. Те из них, что дошли до наших дней, остаются неписьменными обществами. Учёные всегда задаются вопросом, который остаётся загадкой: как может так происходить, что два народа живут бок о бок — один создаёт культуру, литературу, письменность и цивилизацию, а в пятидесяти километрах соседствует племя, которое ничего этого не имеет и, похоже, совершенно не стремится к образованию и развитию? Почему эти пути развития, так резко отличающиеся, существуют параллельно на протяжении тысячелетий?
В связи с упоминаемым, вспоминается один известный анекдот про миссионера и африканца. Миссионер идёт по Африке и видит, как мужчина днём спит под деревом. Он будит его и говорит: «Вставай, пора работать». Африканец, не спеша, спрашивает: «Зачем?»
— «Ну как зачем? Ты должен обрабатывать поле, сеять урожай».
— «А зачем?»
— «Когда урожай созреет, ты его продашь, получишь деньги, построишь дом, заведёшь семью».
— «Ну и что?»
— «Тогда снова засеешь поле, уже большее, станешь богатым человеком».
— «Ну и что потом?»
— «Тогда ты сможешь спокойно отдыхать».
— «Так я и так отдыхаю».
Этот диалог прекрасно иллюстрирует суть исторического процесса. Те, кто довольствуется тем, что «и так отдыхает», не создают ничего нового, не оставляют следа в истории. Напротив, те, кто напряжением своих сил стремится к вечному, к духовной цели, формируют не только духовное наследие, но и материальную культуру, цивилизацию, письменность, создают государство, строят города, храмы и памятники, которые остаются на века. Вся человеческая история цивилизации — результат этого колоссального напряжения сил, направленного на высшие цели.
29.11.2025г.