«Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды».
(1 Фес. 4:13)
Введение
Есть события, перед лицом которых человек теряет способность находить слова. Одно из них — смерть близкого человека. И чем ближе был ушедший, тем глубже ощущается эта потеря. Но особенно непостижимой и мучительной кажется смерть ребёнка. Родители ожидают, что дети будут расти, взрослеть, создавать собственные семьи, а затем, спустя многие годы, придёт естественная для человека старость и смерть. Когда же ребёнок уходит раньше родителей, нарушается не только привычный порядок жизни — рушится само представление о будущем, которое родители связывали с ним.
После смерти близкого человека возникает множество вопросов. Почему это произошло? Почему именно с ним? Почему Бог допустил это? Можно ли было предотвратить случившееся? Что теперь с ним? Что делать тем, кто остался?
Особенно мучителен первый вопрос — «почему?». Человеку кажется, что если он найдёт причину произошедшего, то сможет хотя бы каким-то образом примириться с реальностью. Начинаются поиски обстоятельств, причинно-следственных связей, собственных ошибок, каких-то особых знаков. Иногда человек пытается найти и богословское объяснение: возможно, Бог хотел чему-то научить, за что-то наказал, от чего-то уберёг или таким образом исполнил Свой замысел.
Но здесь необходимо остановиться.
Мы не знаем тайны каждой конкретной смерти. Нам не дано видеть всю полноту Божьего замысла о человеке и его земной жизни. Поэтому было бы неправильно выдавать собственные догадки за волю Божию и пытаться объяснить человеку, потерявшему близкого, для чего именно Бог допустил его смерть.
Есть вещи, которые христианин знает, и есть вещи, которых он не знает. Мы знаем, что Бог благ. Знаем, что Бог не оставляет человека. Знаем, что смерть не является последним словом о человеке. Знаем, что Христос умер и воскрес и что вслед за Ним ожидаем воскресения мёртвых. Но мы не всегда знаем, почему конкретная трагедия произошла именно таким образом.
И это различие имеет огромное значение.
Христианство не требует от человека отрицать свою боль. Оно не говорит матери, потерявшей ребёнка: «Не плачь». Сам Христос, стоя у гроба Лазаря, прослезился. Поэтому слёзы после смерти близкого не являются признаком слабой веры. Скорбь естественна там, где была любовь.
Но христианская скорбь не должна становиться скорбью без надежды.
Апостол Павел, говоря об умерших, пишет: «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды» (1 Фес. 4:13). Обратите внимание: апостол не говорит «дабы вы совсем не скорбели». Он говорит: «дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды».
В этом заключается одна из главных мыслей христианского отношения к смерти. Вера не уничтожает скорбь, но не позволяет ей стать безысходностью. Она не заставляет человека забыть умершего и не предлагает придумать утешительную картину того, что происходит за пределами земной жизни. Она учит смотреть на смерть в свете Христа.
Поэтому задача этой статьи — не объяснить, почему умирают близкие люди. На такой вопрос мы часто не имеем ответа. И не дать несколько формул, с помощью которых можно было бы быстро избавиться от боли. Боль утраты нельзя отменить словами.
Задача другая: попытаться увидеть смерть и человеческую скорбь в свете христианской веры. Что Церковь говорит человеку, стоящему перед лицом смерти? Что означает Промысл Божий, если мы не можем объяснить конкретное событие? Почему христианин может плакать и одновременно надеяться? Что делать тому, кто остался? И как продолжить собственный путь, когда тот, с кем хотелось пройти его до конца, уже ушёл?
На эти вопросы нельзя отвечать поспешно. Перед тайной смерти особенно важно не говорить больше, чем нам открыто Богом.
Но есть то, что христианин знает твёрдо: смерть существует, разлука причиняет настоящую боль, человек не властен вернуть умершего — и всё же смерть не является окончательной победой.
Потому что последним словом над человеком обладает не смерть.
Последнее слово принадлежит Христу, Который сказал:
«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт» (Ин. 11:25).
I. Почему умер человек?
Когда умирает близкий человек, почти неизбежно возникает вопрос: «Почему?» Если смерть была внезапной или преждевременной, этот вопрос становится особенно мучительным. Почему он? Почему именно сейчас? Почему не удалось спасти? Почему Бог допустил это?
Человеческий разум стремится найти причину происходящего. Нам легче переносить даже тяжёлую реальность, когда кажется, что мы понимаем её происхождение. Поэтому после смерти близкого человек может вновь и вновь возвращаться к обстоятельствам случившегося, искать момент, когда всё могло произойти иначе, вспоминать собственные слова и поступки, искать ошибки врачей, свои ошибки, чужую вину.
Но далеко не всякое событие можно объяснить человеку в этой жизни. И особенно это относится к тайне смерти.
Нам следует различать два вопроса: «что произошло?» и «почему Бог допустил, чтобы это произошло?» На первый вопрос иногда можно ответить. Можно установить болезнь, травму, обстоятельства несчастного случая или другую непосредственную причину смерти. Но знание непосредственной причины ещё не даёт ответа на вопрос о высшем смысле произошедшего.
Тем более мы не имеем права утверждать, что знаем, почему Бог допустил смерть именно этого человека и именно в это время.
Иногда в такой ситуации звучат слова: «Такова была воля Божия». Но эта фраза требует большой осторожности. Если под ней понимать, что нам известна конкретная причина, по которой Бог допустил смерть, то мы говорим больше, чем знаем.
Ещё опаснее попытки дать человеку готовое объяснение: «Богу нужен был этот человек», «Господь забрал его, потому что любил», «Бог избавил его от будущих страданий», «это произошло для того, чтобы ты чему-то научился». Мы не можем знать, что именно стояло за конкретным событием. Такие слова могут казаться богословскими, но для человека, потерявшего ребёнка или супруга, они способны стать дополнительной раной.
Объяснить смерть — не значит оправдать её. А смерть не нуждается в наших оправданиях.
В христианском понимании смерть не была тем первоначальным состоянием, для которого Бог создал человека. «Бог смерти не сотворил», — говорит книга Премудрости Соломона (Прем. 1:13). В Новом Завете смерть названа врагом: «Последний же враг истребится — смерть» (1 Кор. 15:26).
Поэтому христианин не обязан говорить о смерти как о чём-то хорошем только потому, что верит в жизнь вечную.
Смерть причиняет разлуку. Смерть разрушает привычное человеческое общение. Смерть заставляет родителей хоронить детей, супругов — супругов, друзей — друзей. В этом нет ничего, что требовало бы от человека притвориться, будто трагедии не произошло.
Но здесь возникает другая истина: признать смерть злом ещё не означает признать её окончательной победой.
Христианская вера не говорит: «Смерть — это хорошо, поэтому не печалься». Она говорит: смерть — враг, но Христос победил этого врага.
Именно поэтому нам не обязательно находить ответ на вопрос «почему?», чтобы продолжать жить перед Богом. Мы можем не знать причины конкретной смерти и всё же знать, Кто есть Бог.
Это особенно важно в отношении смерти ребёнка. Родителям может быть невыносимо слышать попытки объяснить, зачем Бог допустил смерть их сына или дочери. Иногда самый честный ответ — сказать: «Я не знаю».
Это не отсутствие веры.
Вера не заключается в том, чтобы иметь объяснение каждому событию. Вера заключается в доверии Богу даже там, где объяснение нам не дано.
Поэтому вопрос постепенно должен измениться.
Не только: «Почему это произошло?»
Но и: «Как теперь мне жить перед Богом с тем, что произошло?»
Именно с этого вопроса начинается путь христианской надежды.
II. Не нужно придумывать того, чего мы не знаем
После смерти близкого человека человек сталкивается не только с болью утраты, но и с неизвестностью. Что теперь с ним? Где он? Что он видит? Может ли он слышать нас? Может ли он каким-то образом оставаться рядом?
Эти вопросы естественны. Когда человек, которого мы любили, внезапно становится недоступен для земного общения, нам хочется хотя бы мысленно сохранить эту связь. Поэтому иногда появляются различные представления: «он теперь на другой планете», «он перешёл в другое измерение», «он находится в ином пространстве», «он наблюдает за нами», «он рядом, только мы его не можем видеть».
Такие мысли могут на некоторое время казаться утешительными. Но христианин не должен заменять неизвестное выдуманным.
Есть большая разница между надеждой и фантазией.
Надежда христианина основана не на том, что он сам придумал о невидимом мире, а на том, что Бог открыл человеку. Мы знаем, что Христос умер и воскрес. Знаем, что смерть не является окончательным уничтожением человека. Знаем, что будет воскресение мёртвых и жизнь будущего века. Но мы не получили подробного описания того, как именно выглядит существование человека после смерти и что происходит с ним в каждой отдельной минуте этого состояния.
Поэтому там, где Бог не дал нам знания, не следует создавать его самостоятельно.
Это особенно важно потому, что придуманный образ может незаметно стать заменой веры. Человек начинает держаться уже не за Бога, а за собственную картину происходящего: «он сейчас где-то наблюдает за мной», «он пришёл ко мне во сне», «он посылает мне знаки», «он находится совсем рядом».
Так человек может постепенно начать искать не Бога, а подтверждение собственных представлений.
Христианская вера предлагает другое основание для надежды. Она не говорит нам: «Не бойся, потому что твой умерший близкий теперь живёт в другом измерении и всё видит». Она говорит: «Не бойся, потому что Христос воскрес».
Это гораздо более серьёзное основание.
Нам не нужно знать устройство невидимого мира, чтобы доверять Богу. Нам не нужно придумывать, что происходит с умершим, чтобы продолжать его любить. Нам не нужно отрицать реальность смерти, чтобы надеяться на жизнь вечную.
Можно честно сказать: «Я не знаю, что сейчас происходит с ним. Я не могу это увидеть. Я не могу вернуть его. Но я знаю Бога и доверяю ему».
Именно здесь христианская вера требует от человека не заполнить пустоту любыми объяснениями, а научиться жить с тайной.
Тайна не означает отсутствие надежды.
Мы не знаем всего, но нам открыто главное.
Христос говорит:
«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт» (Ин. 11:25).
Поэтому христианская надежда направлена не на то, чтобы представить себе умершего где-то в неизвестном пространстве, а на встречу с Христом и воскресение.
И это имеет ещё одно важное следствие.
Если мы действительно принимаем реальность смерти, нам не нужно постоянно искать знаки присутствия умершего в нашей повседневной жизни. Можно помнить его, любить его, молиться о нём, благодарить Бога за время, которое было нам дано вместе, — и одновременно принять, что земного общения больше нет.
Принять это — не значит забыть.
Принять — значит перестать спорить с уже совершившимся фактом.
Человек умер. Мы не можем вернуть его в эту жизнь своими мыслями, воспоминаниями или обрядами. Но мы можем доверить его Богу.
И здесь начинается настоящая христианская надежда: не надежда на то, что смерти как будто не было, а надежда на то, что смерть не будет последним словом.
III. Бог не объясняет Иову смерть его детей
Когда человек сталкивается со смертью близкого, вопрос о Промысле Божием возникает почти неизбежно: если Бог всесилен и благ, почему Он допустил это? Почему не остановил болезнь? Почему не предотвратил несчастье? Почему позволил умереть ребёнку?
На эти вопросы легко ответить слишком просто: «Такова воля Божия». Но такая фраза сама по себе ничего не объясняет. Более того, если понимать её как утверждение, будто нам известна причина конкретной смерти, она становится неправдой.
Промысл Божий не означает, что нам открыта причина каждого события.
Православное учение о Промысле говорит о том, что Бог не оставляет созданный Им мир. Он сохраняет творение, направляет его к предназначенной цели и действует в истории. Ничто не происходит вне Его ведения. Но это не означает, что всё происходящее в мире является непосредственно желаемым Богом добром.
В мире существует зло. Существует человеческая свобода, которая может обратиться против добра. Существуют болезни, стихийные бедствия, войны, преступления и смерть. Называть всё это добром только потому, что Бог попускает этому произойти, значит смешивать совершенно разные вещи.
Здесь необходимо различать Божие действие и Божие попущение.
Бог может попустить событию произойти, не являясь источником зла как зла. И при этом Он способен обратить последствия даже самого страшного события к добру, хотя само событие от этого не перестаёт быть трагическим.
В Священном Писании особенно ясно эта мысль выражена в истории Иосифа. Его братья совершили зло, продав его в рабство. Но спустя годы Иосиф говорит им:
«Вы умышляли против меня зло; но Бог обратил это в добро» (Быт. 50:20).
Иосиф не говорит, что братья сделали добро. Он называет их поступок злом. Добро совершил Бог, обратив последствия этого зла к спасению многих.
Это важнейший принцип для понимания Промысла.
Бог может вывести добро из трагедии, но это не означает, что трагедия сама по себе была добром.
Поэтому, когда умирает ребёнок, мы не должны говорить родителям: «Бог сделал это ради чего-то хорошего». Мы этого не знаем. Мы не знаем, почему именно этот ребёнок умер, почему именно в этот день и почему именно таким образом.
Но мы можем сказать другое:
Бог не перестал быть Богом после этой смерти.
Его благость не исчезла вместе с нашим пониманием происходящего. Его присутствие не прекращается там, где человеческий разум больше не способен найти объяснение.
Одна из самых трудных сторон веры заключается именно в этом: доверять Богу не только тогда, когда мы понимаем происходящее, но и тогда, когда не понимаем.
Книга Иова показывает это особенно ясно.
Иов потерял детей. Он потерял имущество. Он оказался поражён болезнью. Но ему не было дано объяснение причины его страданий.
При этом читателю книги известно то, чего не знает сам Иов. В начале повествования раскрывается небесная сторона происходящего, но Иов не получает этого знания. Для него всё происходящее выглядит как страшная и непостижимая катастрофа.
Он скорбит.
Он раздирает одежды, падает на землю и поклоняется Богу. Его скорбь не является притворной. Он не делает вид, будто потеря детей для него ничего не значит.
Но затем появляются его друзья.
Они пытаются объяснить происходящее. Им трудно принять мысль о страдании, которое не укладывается в привычную схему: если человек страдает, значит, он сделал что-то заслуживающее наказания. Поэтому друзья Иова ищут в его жизни причину бедствия.
И именно здесь книга Иова становится особенно важной для нашей темы.
Мы можем испытывать искушение поступить так же. Когда происходит трагедия, нам хочется немедленно найти объяснение:
«За что это было?»
«Почему Бог допустил?»
«Какой урок Он хотел преподать?»
Но книга Иова предупреждает: не всякое объяснение страдания является истинным.
В конце повествования Бог обличает друзей Иова. Их попытка объяснить Божьи действия оказалась ошибочной.
И самое примечательное заключается в том, что Бог не сообщает Иову скрытую причину произошедшего.
Он не говорит:
«Теперь Я объясню тебе, почему умерли твои дети».
Вместо этого Бог являет Иову Себя.
И после этого Иов произносит:
«Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя» (Иов. 42:5).
Иов не получил ответа на все вопросы о случившемся. Он получил не столько объяснение, сколько встречу с Богом.
В этом заключается один из самых глубоких ответов книги Иова.
Человек хочет получить объяснение.
Бог не всегда даёт объяснение.
Но Бог может дать человеку Себя.
Поэтому книга Иова учит нас не тому, что на всякое страдание существует понятное человеку объяснение. Она учит другому: даже там, где объяснения нет, остаётся Бог.
Это особенно важно при смерти ребёнка.
Мы не знаем, почему его жизнь оказалась короткой. Не знаем, почему Бог допустил болезнь, несчастный случай или другую причину смерти. Не знаем, какой была бы его жизнь, если бы он продолжил жить.
Мы не обязаны придумывать ответы.
Можно плакать.
Можно спрашивать.
Можно говорить Богу о своей боли.
Можно не понимать.
И всё же можно оставаться рядом с Богом.
При этом вопросы сами по себе не являются неверием. Иов задаёт их. Он говорит о своей боли, недоумении и несправедливости происходящего. Библия не запрещает человеку приносить Богу свои вопросы.
Но между вопросом и требованием получить объяснение есть разница.
Можно сказать:
«Господи, я не понимаю, почему это произошло».
И можно сказать:
«Я должен обязательно узнать, почему Ты это сделал».
Первое может стать молитвой.
Второе легко превращается в попытку поставить Бога перед судом человеческого разума.
Поэтому перед лицом смерти нам не обязательно находить ответ на вопрос «почему?».
Возможно, в этой жизни мы его никогда не узнаем.
Но нам открыто другое: Кому мы можем доверить то, чего не понимаем.
И это доверие не является пассивным смирением перед бессмысленностью. Христианин верит, что история человека не заканчивается могилой. Он верит в воскресение, в окончательную победу добра над злом и в то, что смерть будет уничтожена.
Поэтому Промысл Божий нельзя использовать как объяснение каждой трагедии.
Промысл — это основание для доверия.
Мы можем не знать, почему произошло случившееся.
Но можем знать Бога.
И именно с этой мыслью мы можем подойти к следующей евангельской истории — к Христу, стоящему у гроба Лазаря.
Там мы увидим не объяснение смерти, а Самого Бога, Который входит в человеческую скорбь.
IV. Христос у гроба Лазаря
История воскрешения Лазаря занимает особое место в Евангелии от Иоанна. Она говорит не только о чуде, совершённом Христом, но и о том, как Сам Господь относится к человеческой смерти и скорби.
Лазарь умер. Его сёстры Марфа и Мария переживают настоящую утрату. И когда приходит Христос, Марфа говорит Ему:
«Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой» (Ин. 11:21).
В этих словах слышится не только вера, но и боль. Марфа верит во Христа, но одновременно не может понять, почему Он не пришёл раньше.
Это очень человеческий вопрос.
«Если бы Ты был здесь…»
Сколько раз после смерти близкого человек мысленно произносит эти же слова:
«Если бы мы раньше обратились к врачу…»
«Если бы я тогда был рядом…»
«Если бы Бог вмешался…»
«Если бы этого не произошло…»
Но Христос не начинает объяснять Марфе все причины произошедшего. Он не раскрывает ей тайну Промысла. Вместо этого говорит:
«Воскреснет брат твой» (Ин. 11:23).
Марфа отвечает, что знает о воскресении «в последний день». Тогда Христос произносит слова, которые являются одним из центральных откровений всего Евангелия:
«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт» (Ин. 11:25).
Обрати внимание: Христос не просто говорит Марфе о некотором будущем событии. Он говорит о Себе.
Не «существует воскресение».
Не «смерть когда-нибудь закончится».
А:
«Я есмь воскресение и жизнь».
И затем происходит то, что особенно важно для понимания человеческой скорби.
Христос подходит к гробу.
Он знает, что через несколько минут Лазарь выйдет из него.
Он знает, что смерть Лазаря не окончательна.
И всё же:
«Иисус прослезился» (Ин. 11:35).
Это один из самых коротких стихов Священного Писания, но для человека, переживающего смерть близкого, он имеет огромное значение.
Христос знает о воскресении — и плачет.
Следовательно, слёзы сами по себе не являются признаком неверия.
Человек может верить в воскресение и плакать.
Может надеяться на вечную жизнь и чувствовать невыносимую боль разлуки.
Может знать, что смерть не окончательна, и всё равно тосковать по человеку, которого больше нельзя увидеть, услышать и обнять.
Христианская надежда не требует сделать вид, будто смерти не произошло.
Более того, Сам Христос показывает нам, что любовь и скорбь не противоречат надежде.
Поэтому человеку, потерявшему близкого, не нужно стыдиться слёз.
Не нужно говорить ему:
«Не плачь, ведь он теперь с Богом».
Не нужно требовать от него немедленного спокойствия.
Не нужно доказывать ему, что всё произошло «к лучшему».
Иногда человеку необходимо просто дать возможность поплакать перед Богом.
Плакать не вместо веры, а внутри веры.
Ведь Марфа тоже не скрывает своей боли. Она говорит Христу то, что думает и чувствует. И Христос не отталкивает её за это.
Он входит в её скорбь.
Это особенно важно для родителей, потерявших ребёнка. Нельзя требовать от матери, чтобы она перестала плакать только потому, что верит в Бога. Нельзя измерять глубину её веры количеством слёз.
Возможно, человек может произнести только:
«Господи, мне очень больно. Я не понимаю, почему это произошло».
И это уже может быть молитвой.
А затем, постепенно, рядом с этой молитвой может появиться другая:
«Господи, я не понимаю, почему Ты допустил это. Но я знаю, что Ты есть. Я доверяю Тебе того, кого уже не могу удержать. И я верю Тебе больше, чем понимаю происходящее».
И здесь история Лазаря показывает нам самое главное.
Христос не просто утешает человека словами о том, что смерть когда-нибудь закончится.
Он Сам является ответом на смерть.
Он входит в человеческую смерть, принимает её на Себя и воскресает.
Поэтому христианская надежда основывается не на психологическом самоутешении и не на придуманных представлениях о том, где находится умерший.
Она основывается на Личности Христа.
И потому слова:
«Я есмь воскресение и жизнь»
могут стать ответом христианина не на вопрос «почему умер мой близкий?», а на другой, более глубокий вопрос:
«Есть ли у смерти последнее слово?»
Ответ Христа — нет.
Последнее слово принадлежит Ему.
V. «Не скорбите, как прочие, не имеющие надежды»
После рассказа о Лазаре особенно ясно становится, что христианство не запрещает человеку скорбеть. Но оно предлагает ему иной образ скорби — скорби, в которой остаётся надежда.
Именно об этом говорит апостол Павел:
«Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды» (1 Фес. 4:13).
Эти слова имеют огромное значение. Апостол не говорит: «Не скорбите об умерших». Он не говорит: «Если вы верите во Христа, вам не должно быть больно».
Он говорит иначе:
«Не скорбите, как прочие, не имеющие надежды».
Следовательно, существует скорбь, которая не противоречит вере.
Человек может плакать о смерти близкого и при этом верить Богу. Может испытывать тоску, одиночество, душевную боль. Может возвращаться мыслями к последним дням, вспоминать голос, лицо, привычки умершего. Может плакать спустя месяцы и годы.
Всё это не означает, что его вера оказалась недостаточной.
Любовь не исчезает в тот момент, когда человек умирает. Поэтому и скорбь о нём не может исчезнуть по приказу.
Но апостол говорит о другом различии. Есть скорбь, которая остаётся внутри надежды, а есть скорбь человека, для которого смерть стала окончательным концом.
Для христианина смерть не является последней точкой.
Почему?
Павел продолжает:
«Ибо, если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведёт с Ним» (1 Фес. 4:14).
Основанием надежды является не человеческая способность справиться с горем.
Основанием надежды является воскресение Христа.
Это принципиально важно.
Если человек пытается утешить себя мыслью «всё когда-нибудь наладится», это лишь психологическая установка. Если он говорит: «Наверное, смерть — это переход в другое измерение», это предположение.
Но христианин говорит:
Христос умер и воскрес.
И именно поэтому смерть не имеет окончательной власти над человеком.
Апостол продолжает говорить о будущем воскресении и встрече с Господом. В конце он пишет:
«Итак, утешайте друг друга сими словами» (1 Фес. 4:18).
Обрати внимание, чем Церковь предлагает утешать скорбящего человека.
Не словами:
«Не плачь».
Не словами:
«Не переживай, всё было к лучшему».
Не попыткой объяснить тайну Божьего Промысла.
Апостол предлагает утешать словами о Христе и воскресении.
Это очень важное различие.
Настоящее христианское утешение не обязано избавлять человека от боли. Оно должно помочь ему пережить боль, не потеряв надежды.
Поэтому, когда рядом с нами находится человек, потерявший близкого, иногда лучше не произносить длинных объяснений. Можно просто быть рядом. Можно вместе помолчать. Можно поплакать. Можно помолиться.
А если говорить, то говорить о том, что действительно известно нам из Откровения.
О Христе.
О Его смерти.
О Его воскресении.
О воскресении мёртвых.
О жизни будущего века.
Потому что христианское утешение не заключается в отрицании смерти. Оно заключается в том, что смерть, оставаясь страшной реальностью, перестаёт быть окончательной.
И здесь особенно важно не смешивать надежду с требованием немедленного спокойствия.
Человек может знать, что Христос воскрес, и всё равно плакать.
Может верить в воскресение мёртвых и всё равно скучать.
Может молиться за умершего и испытывать мучительную боль от разлуки.
Это не противоречие.
Так выглядит человеческая скорбь, когда в ней живёт надежда.
Поэтому слова апостола Павла можно услышать не как запрет на слёзы, а как приглашение не позволить смерти лишить нас самого главного — веры в Христа.
Мы скорбим.
Но не как люди, для которых смерть означает конец всего.
Мы плачем.
Но не без надежды.
Мы прощаемся.
Но веруем, что прощание не будет последним.
И потому христианская скорбь может быть очень глубокой — но она не обязана быть безысходной.
VI. Что говорит заупокойное Евангелие
В чине отпевания после Апостола звучит Евангелие от Иоанна:
«Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Моё и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешёл от смерти в жизнь» (Ин. 5:24).
А затем Христос говорит о будущем воскресении:
«Не дивитесь сему; ибо наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло — в воскресение осуждения» (Ин. 5:28–29).
Эти слова особенно важны потому, что Церковь произносит их у гроба. Человек лежит перед нами в своей телесной смерти, и именно тогда Церковь напоминает: гроб не является окончательным местом человеческого существования.
Христианская надежда основана не на мысли, что после смерти человек просто продолжает существовать каким-то неизвестным для нас образом. Евангелие говорит гораздо определённее: будет воскресение.
Это существенно.
Иногда, пытаясь утешить скорбящего, мы говорим: «Он теперь живёт в другом мире», «его душа теперь свободна», «он продолжает жить в наших сердцах». В этих словах могут быть разные оттенки смысла, но сами по себе они не выражают полноты христианской надежды.
Церковь говорит не только о бессмертии души.
Она говорит о воскресении мёртвых.
Человек создан Богом не как временная оболочка для души. Человек — единство души и тела. Поэтому христианская надежда обращена не просто к продолжению существования после смерти, но к окончательной победе Бога над самой смертью.
Именно поэтому могила для христианина имеет двойной смысл.
Она свидетельствует о страшной реальности смерти.
Но одновременно она становится местом ожидания воскресения.
Здесь особенно важно не пытаться представить себе воскресение как простое возвращение к прежней земной жизни. Лазарь был возвращён к этой жизни и впоследствии снова умер. Воскресение, о котором говорит Христос, — не возвращение человека в прежнее состояние. Это переход к жизни, над которой смерть уже не имеет власти.
Апостол Павел говорит:
«Так и при воскресении мёртвых: сеется в тлении, восстаёт в нетлении» (1 Кор. 15:42).
Поэтому христианин, стоящий у гроба близкого человека, не обязан говорить себе: «Я должен сделать вид, что смерти нет».
Смерть есть.
Гроб есть.
Разлука есть.
Слёзы есть.
Но есть и то, чего смерть не может отменить: обещание Христа о воскресении.
И здесь становится понятнее, почему Церковь не предлагает человеку придуманных объяснений происходящего после смерти.
Нам не требуется знать все подробности невидимого мира.
Нам дано знать главное.
Христос имеет власть над жизнью и смертью.
Христос воскрес.
Мёртвые воскреснут.
И человеческая история не заканчивается могилой.
Поэтому, когда мы молимся об умершем, наша молитва не является попыткой убедить себя, что смерть — это нечто незначительное. Напротив, мы прекрасно понимаем серьёзность смерти. Мы понимаем, что человек уже не может изменить свою земную жизнь, пока мы сами ещё можем каяться, верить и делать добро.
Но именно потому, что смерть не является последним словом, молитва об умершем наполнена надеждой.
И это возвращает нас к главному вопросу оставшихся.
Когда человек умер, мы уже не можем сделать для него того, что делали раньше. Нельзя позвонить ему, приготовить ему пищу, отвезти к врачу, обнять его, помочь ему в обычных земных делах.
Но любовь не обязана исчезать вместе с возможностью земного общения.
Она может принять другую форму: память, молитву и доверие Богу.
А живому человеку остаётся продолжить собственный путь.
Именно поэтому заупокойное Евангелие, звучащее у гроба, обращено не только к памяти об умершем. Оно обращено и к живым.
Оно напоминает каждому из нас: смерть придёт ко всем. Но наша жизнь не заканчивается смертью.
Поэтому вопрос постепенно меняется.
Мы уже не спрашиваем только:
«Почему он умер?»
Мы спрашиваем:
«Как мне теперь жить, помня, что смерть не является последним словом и что однажды Христос воскресит мёртвых?»
И это уже совершенно другой вопрос.
VII. Что нам делать теперь?
После смерти близкого человека возникает вопрос, который иногда оказывается ещё тяжелее вопроса «почему?»:
«Что нам теперь делать?»
Особенно когда умер ребёнок, родители могут чувствовать, будто вместе с ним исчезла и значительная часть их собственной жизни. Ещё вчера нужно было заботиться о нём, звонить, ждать его возвращения, думать о его будущем. А теперь привычные действия больше не имеют адресата.
И человеку приходится учиться жить в совершенно новой реальности.
Первое, что необходимо сделать, — не требовать от себя немедленно перестать скорбеть.
Горе нельзя выключить усилием воли. Не существует правильного срока, после которого человек обязан перестать плакать. У каждого своя мера переживания утраты.
Но скорбь постепенно должна быть принесена Богу.
Не нужно скрывать от Него боль. Можно говорить Ему именно то, что происходит внутри:
«Господи, мне больно».
«Я не понимаю, почему это произошло».
«Я не могу смириться с тем, что его больше нет рядом».
«Помоги мне пережить это».
Такая молитва может быть очень простой. Иногда человек вообще не способен произнести ничего, кроме имени Божия.
И этого достаточно, чтобы снова обратиться к Богу.
Второе — не искать бесконечно причин произошедшего.
После смерти человек может годами возвращаться к одному и тому же моменту: «А если бы я сделал иначе?», «А если бы мы приехали раньше?», «А если бы врачи выбрали другое лечение?»
Иногда действительно необходимо установить фактические обстоятельства смерти. Но бесконечное прокручивание прошлого не возвращает умершего.
Особенно разрушительно чувство вины, основанное не на реальной ответственности, а на бесконечных предположениях о том, что «могло бы быть».
Прошлое нельзя прожить заново.
Его можно только принять как часть уже совершившейся истории и передать Богу.
Третье — не пытаться сохранить умершего искусственным образом.
Память о человеке необходима. Но память и отрицание смерти — не одно и то же.
Можно хранить фотографии, вещи, письма, вспоминать его слова, рассказывать о нём другим. Можно приходить на могилу. Можно благодарить Бога за годы или месяцы, проведённые вместе.
Но не нужно пытаться жить так, будто человек всё ещё находится здесь физически.
Он умер.
Это страшная, болезненная, но реальная часть произошедшего.
Принять смерть — не значит согласиться с ней как с добром и не значит перестать любить умершего.
Принять смерть — значит перестать требовать от реальности, чтобы она стала другой.
Четвёртое — молиться об умершем.
Это одна из форм любви, которая остаётся человеку после смерти близкого.
Мы уже не можем заботиться о нём так, как заботились раньше. Но можем предавать его милости Божией.
И здесь особенно важны церковная молитва, Литургия, панихиды и другие установленные Церковью формы молитвенной памяти.
Не потому, что существует особый «ритуал», который позволяет нам управлять посмертной судьбой человека.
Не потому, что количество поставленных свечей или совершённых обрядов механически определяет его участь.
А потому, что христианин верит в Бога и обращается к Нему с молитвой о том, кого любит.
Пятое — продолжать жить.
Эта мысль может показаться почти жестокой человеку, который только что потерял близкого.
Но жизнь продолжается независимо от того, готов человек к этому или нет. Нужно есть, спать, работать, заботиться о других членах семьи, исполнять обязанности, молиться.
После смерти ребёнка родители иногда могут испытывать чувство вины за то, что они продолжают жить: смеются, разговаривают, радуются солнечному дню, встречаются с друзьями.
Но жизнь не является предательством памяти об умершем.
Если человек продолжает жить, это не означает, что он меньше любил.
Любовь к умершему не требует умереть вместе с ним.
Продолжать жить — не значит оставить умершего в прошлом или перестать его любить. Это значит признать, что вместе с его жизнью продолжается и наша собственная.
Поэтому постепенно необходимо возвращаться к повседневной жизни: заботиться о близких, исполнять свои обязанности, делать добро, молиться и учиться жить с памятью об умершем.
Именно здесь вопрос «что делать?» получает свой первый практический ответ:
жить дальше.
Не забывать.
Не отрицать.
Не пытаться заменить умершего.
Не разрушать собственную жизнь из чувства вины.
А продолжать жить перед Богом.
При этом каждому человеку требуется своё время. В первые дни после трагедии от него нельзя требовать того, на что он ещё не способен. Иногда задача первого дня — просто пережить этот день. Иногда задача первых недель — научиться вставать утром и делать необходимые вещи.
Постепенно к этому добавляется молитва, забота о других, возвращение к труду и обычным обязанностям.
Так человек учится не забывать умершего, но и не позволять собственной жизни остановиться.
А вопрос о том, куда ушёл умерший и что означает для него эта разлука, требует уже другого разговора — о христианской надежде, воскресении и той реальности, которая открывается за пределами земной жизни.
VIII. Образы, которые помогают принять реальность смерти
Иногда человеку, переживающему утрату, трудно воспринимать отвлечённые рассуждения. Он может знать слова о воскресении, слышать о вечной жизни, понимать учение Церкви — и всё равно не находить в себе сил соединить это знание со своей болью.
В такие моменты может помочь образ.
Один из таких образов можно представить как небольшую притчу о дороге.
Представим людей, которые оказались далеко от своего настоящего дома. Они идут по дороге вместе. Иногда путь проходит по равнине под палящим солнцем, иногда — по заснеженным горам. Где-то приходится обходить пропасти, где-то карабкаться по камням, где-то переносить холод, голод и усталость. Иногда человек падает, иногда получает помощь от другого, а иногда не выдерживает трудностей дороги и погибает.
Но цель пути остаётся одной — дом.
И вот однажды навстречу семье, идущей вместе с ребёнком, прилетает вертолёт. Он может забрать только одного человека и доставить его туда, куда все остальные когда-нибудь должны прийти.
Кого выберут родители?
Разумеется, ребёнка.
Мать или отец не будут считать, что ребёнок получил что-то несправедливое. Они скорее сами отдали бы ему это место.
Ребёнок улетает.
Для родителей дорога продолжается. Им ещё предстоит пройти через холод и жару, подниматься на горы, обходить опасные места, возможно, терпеть лишения и страдания. Они не знают, какой будет оставшаяся часть пути.
Но ребёнок уже не идёт по этой дороге.
Он уже достиг цели.
И когда-нибудь родители тоже придут туда.
Этот образ может помочь увидеть одну важную сторону смерти: мы не знаем, сколько времени каждому человеку предстоит идти по земной дороге. Кто-то живёт много лет, кто-то уходит совсем молодым. Кто-то умирает после долгой болезни, кто-то — внезапно. Для нас это часто кажется нарушением естественного порядка вещей.
Особенно трудно принять смерть ребёнка, потому что родители ожидали совсем другого пути: увидеть, как он вырастет, получить от него весточку из взрослой жизни, увидеть его семью, детей, прожить рядом с ним ещё много лет.
Но мы не знаем всей дороги человека.
И здесь образ необходимо понимать именно как образ, а не как буквальное описание того, что происходит после смерти.
Мы не знаем всех обстоятельств посмертного существования человека. Мы не знаем, что именно происходит с душой в невидимом мире. Поэтому не следует превращать притчу о дороге в богословскую схему.
Её смысл гораздо проще.
Один человек ушёл раньше нас, а наш путь ещё продолжается.
Это помогает ответить и на вопрос: «Что делать оставшимся?»
Продолжать идти.
Не потому, что умерший забыт.
Не потому, что его смерть была чем-то хорошим.
И не потому, что нам запрещено скорбеть.
А потому, что наша собственная жизнь ещё не закончилась.
Есть и ещё одна сторона этого образа. Родители, отправляя ребёнка в путь, не перестают быть его родителями. Разлука не уничтожает любовь. Но любовь уже не может выражаться в прежней заботе: нельзя накормить, одеть, обнять, защитить от опасности.
И здесь человек сталкивается с одним из самых трудных движений веры — передать Богу того, кого он больше не может защитить сам.
В этом отношении особенно сильны слова, которые однажды произнесла женщина, потерявшая на войне сына:
«Господи, пока он был жив, я заботилась о нём. Теперь я отдаю его Тебе. Ты позаботься о нём».
Мне довелось услышать эти слова во время отпевания её сына.
В них нет попытки объяснить смерть.
Она не сказала: «Господи, я понимаю, зачем Ты это сделал».
Не стала искать причин.
Не стала утверждать, что знает тайну Божьего Промысла.
Она просто признала то, что человек вынужден признать перед лицом смерти: теперь она больше не может заботиться о сыне так, как заботилась при его жизни.
Но любовь не исчезла.
Она изменила своё выражение.
Пока сын был жив, мать могла заботиться о нём сама. Теперь она уже ничего не может сделать своими руками. И потому передаёт его Тому, Кто имеет власть над жизнью и смертью.
В этих словах есть глубокое молитвенное доверие:
«Я больше не могу. Ты позаботься о нём».
И, пожалуй, именно к этому человеку приходится постепенно приходить после смерти близкого.
Не к объяснению.
Не к забвению.
Не к отрицанию.
А к доверию.
Эта женщина и сегодня приходит в храм. Её скорбь не исчезла после похорон. Она продолжает помнить сына. Позже ей пришлось пережить ещё одну утрату — умер её муж.
Но её сегодняшняя скорбь уже не та скорбь безысходности, которая могла бы полностью поглотить человека.
Она всё ещё скорбит.
И это важно подчеркнуть.
Христианская надежда не означает отсутствия печали.
Можно продолжать скучать по человеку спустя годы. Можно плакать, вспоминая его. Можно ощущать пустоту там, где раньше была привычная жизнь.
Но скорбь может постепенно стать другой.
Она перестаёт быть криком человека, для которого всё закончилось, и становится скорбью человека, который продолжает жить перед Богом.
В православной духовной традиции существует понятие радостопечалия. Им обозначают особое состояние, в котором печаль о своей немощи и грехах соединяется с духовной радостью о Боге и надеждой на Него.
Не следует механически переносить этот аскетический термин на переживание смерти близкого. Но сам образ помогает понять важную вещь: печаль и надежда способны существовать одновременно.
Человек может плакать — и благодарить Бога.
Может скучать — и молиться.
Может чувствовать боль разлуки — и верить в воскресение.
Может не понимать, почему произошло несчастье, — и всё же доверять Богу.
Наверное, именно поэтому слова апостола Павла звучат так точно:
«Не скорбите, как прочие, не имеющие надежды» (1 Фес. 4:13).
Не «не скорбите».
А не скорбите без надежды.
Надежда не уничтожает скорбь. Она не делает смерть незначительной. Она не заставляет человека забыть того, кого он любил.
Она просто не позволяет смерти стать последним смыслом человеческой жизни.
А после этого остаётся продолжить собственный путь.
Уже не потому, что умерший перестал быть дорог.
А потому, что теперь его судьба находится в руках Божиих, а наша дорога ещё продолжается.
IX. Иногда оставшийся принимает на себя ту боль, от которой был избавлен умерший
Виктор Франкл, говоря о переживании утраты близкого человека, приводит мысль, которая может помочь увидеть отношения между любовью и скорбью с другой стороны.
К нему обратился пожилой человек, тяжело переживавший смерть своей жены. Он не мог смириться с тем, что её больше нет. Тогда Франкл задал ему вопрос: что было бы, если бы первым умер он сам?
Ответ очевиден: жена переживала бы ту же боль утраты, которую теперь переживает он.
И тогда Франкл предложил посмотреть на происходящее иначе. Если бы муж умер раньше, именно жена должна была бы нести эту скорбь. Теперь же, поскольку первой умерла она, эту боль несёт он.
Это не объясняет, почему человек умер.
И тем более это не означает, что смерть одного человека произошла ради того, чтобы избавить другого от страдания. Мы не можем утверждать подобного.
Но этот образ позволяет увидеть одну важную сторону любви.
Любя человека, мы не только радуемся вместе с ним — иногда мы готовы принять на себя боль, которая иначе досталась бы ему.
Если бы супруг умер первым, его жена переживала бы его смерть. Теперь же она умерла раньше, и муж, оставшийся жить, сам проходит через эту боль.
В некотором смысле он продолжает любить её даже своей скорбью.
Это особенно важно потому, что человек иногда начинает воспринимать собственную боль как нечто бессмысленное:
«Зачем я ещё живу?»
«Почему я должен всё это переносить?»
«Почему он ушёл, а я остался?»
На эти вопросы нельзя отвечать простой формулой. Но можно увидеть: оставшаяся жизнь — не наказание и не ошибка.
Тот, кто остался, теперь несёт свою часть человеческой боли.
И здесь снова появляется вопрос о том, что делать дальше.
Не искать в смерти скрытого смысла.
Не убеждать себя, что умерший «был взят ради меня».
Не считать свою жизнь продолжением какой-то обязанности страдать.
А принять то, что произошло, и продолжить жить.
В христианской перспективе к этому добавляется ещё одно: наша скорбь может стать не только болью, но и молитвой.
Человек, которого уже нельзя физически обнять, всё ещё может быть предметом нашей любви. Мы можем благодарить Бога за него. Можем молиться о нём. Можем сохранять память о нём. Можем делать добро в его память.
Но при этом не следует превращать всю оставшуюся жизнь в памятник смерти.
Умерший не нуждается в том, чтобы живые перестали жить.
Напротив, христианская надежда заставляет смотреть вперёд.
Апостол Павел говорит:
«Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение» (Флп. 1:21).
Для самого апостола жизнь и смерть находятся в руках Божиих. Он готов и к тому, и к другому. Но пока Господь оставляет ему земную жизнь, он продолжает своё служение.
Так и человек, потерявший близкого, не должен воспринимать продолжение собственной жизни как измену умершему.
Можно снова научиться радоваться.
Можно улыбаться.
Можно работать.
Можно заботиться о других.
Можно однажды почувствовать, что боль стала тише.
И если в этот момент человек испытает чувство вины: «Как я могу смеяться, если его больше нет?» — ему необходимо напомнить себе: радость живого человека не является предательством памяти умершего.
Любовь не измеряется продолжительностью страдания.
Можно любить и продолжать жить.
Можно помнить и снова обрести мир.
Можно плакать и одновременно надеяться.
И в этом постепенно открывается тот самый путь, о котором говорит апостол: не избавиться от скорби, а научиться скорбеть с надеждой.
X. Христианин не остаётся один в своей скорби
После смерти близкого человек может испытывать такое одиночество, какого прежде не знал. Даже если рядом находятся родные, друзья, священник, даже если люди искренне стараются помочь, есть часть боли, которую невозможно передать другому.
Особенно тяжело потому, что окружающие постепенно возвращаются к своей обычной жизни. Для них проходит день, затем месяц, затем год. Они продолжают работать, встречаться, смеяться, заниматься своими делами. А человек, потерявший близкого, иногда ощущает, будто время остановилось в тот день, когда произошла смерть.
Но для христианина здесь есть нечто, чего не имеет человек, оставленный один на один со своим горем.
Рядом с ним Бог.
Не Бог, который издалека наблюдает за его страданием и предлагает правильное объяснение случившегося, а Бог, Который Сам вошёл в человеческую боль.
Христос знает, что такое плакать у гроба близкого человека.
Знает, что такое быть отвергнутым, оставленным, преданным.
Знает, что такое человеческая боль и что такое смерть.
Поэтому христианин может обращаться к Нему не только тогда, когда уже успокоился и способен правильно сформулировать свои мысли. Он может прийти к Богу именно таким, каким оказался после трагедии: растерянным, плачущим, не понимающим, иногда даже неспособным молиться.
В Псалтири есть слова:
«Близок Господь к сокрушенным сердцем и смиренных духом спасёт» (Пс. 33:19).
Это не обещание того, что Господь немедленно уберёт боль.
Иногда человек молится месяцами и продолжает плакать.
Но Божие присутствие измеряется не исчезновением боли.
Можно плакать и всё равно быть с Богом.
Можно не понимать и всё равно доверять.
Можно не чувствовать никакого облегчения и всё равно продолжать молиться.
Более того, иногда сама молитва становится очень простой. Человек уже не способен произнести длинных молитвенных правил. Он может только сказать:
«Господи, помилуй».
«Господи, помоги мне».
«Господи, упокой его».
«Господи, я не понимаю».
И в этой простоте нет ничего неправильного.
Величайшая опасность после тяжёлой утраты заключается не только в самой боли, но и в том, чтобы остаться с ней один на один и постепенно замкнуться в ней. Человек может начать считать, что никто не способен его понять, а вместе с тем — что и Бог оставил его.
Но именно в этот момент необходимо помнить: чувство оставленности ещё не означает, что человек действительно оставлен Богом.
Иногда душевная боль настолько велика, что человек уже не способен почувствовать ничего, кроме этой боли. Ему кажется, что Бог молчит. Молитва становится сухой. Церковь кажется далёкой.
Не следует делать из этого вывод, что Бога рядом нет.
Вера иногда заключается именно в том, чтобы держаться Бога тогда, когда собственные чувства ничего не подтверждают.
И здесь снова становится понятным значение церковной молитвы.
Человек, который не может молиться сам, оказывается внутри молитвы всей Церкви. За него молятся другие. За умершего молится Церковь. На Литургии возносятся молитвы о живых и усопших.
Скорбящий человек поэтому не остаётся один даже тогда, когда ему субъективно кажется, что он один.
Есть Бог.
Есть Церковь.
Есть люди, которые могут просто быть рядом.
И есть надежда воскресения.
Это не отменяет человеческой боли.
Но делает невозможным её окончательную безысходность.
Потому что христианин может сказать:
«Мне больно, но я не один».
«Я не понимаю, но Бог знает».
«Я не могу изменить произошедшее, но могу доверить Богу того, кого потерял».
И, наконец:
«Я не знаю, сколько мне ещё идти, но знаю, Кому могу доверить свою дорогу».
XI. Скорбь и надежда могут существовать одновременно
Иногда от христианина ожидают, что после смерти близкого он должен как можно скорее «смириться», перестать плакать и начать благодарить Бога. Особенно часто это происходит тогда, когда окружающие не знают, что сказать человеку в его горе.
Но такое понимание христианской надежды ошибочно.
Смирение не означает отсутствия боли.
Человек может принять случившееся как уже совершившийся факт и при этом продолжать глубоко скорбеть. Может понимать, что умершего невозможно вернуть к прежней земной жизни, и всё равно каждый день ощущать его отсутствие.
Вера не превращает человека в бесчувственное существо.
Христианин не обязан выбирать между двумя состояниями: либо скорбеть, либо верить. Он может одновременно скорбеть и верить.
Именно это показывает апостол Павел. Он не противопоставляет скорбь надежде. Он противопоставляет скорбь с надеждой скорби человека, который надежды не имеет.
Это очень существенное различие.
Безнадёжная скорбь говорит:
«Всё закончилось».
Христианская скорбь говорит:
«Я потерял близкого, и мне больно, но смерть не является концом».
Безнадёжная скорбь говорит:
«Я больше никогда его не увижу».
Христианская надежда отвечает:
«Я не знаю, когда и как это произойдёт, но верю обещанию Христа о воскресении».
Безнадёжная скорбь замыкает человека в прошлом.
Христианская скорбь позволяет сохранить память о прошлом, но продолжить путь в будущее.
Поэтому не нужно пугаться того, что боль сохраняется.
Иногда человеку кажется: «Если я всё ещё плачу спустя год, значит, я не умею смиряться». Но продолжительность скорби сама по себе не является мерой веры.
Можно долго скорбеть и при этом постепенно становиться внутренне более мирным.
Можно плакать уже не потому, что человек не принимает произошедшее, а потому, что продолжает любить.
Есть большая разница между этими двумя состояниями.
В первом случае человек словно каждый день пытается отменить смерть:
«Этого не должно было случиться».
Во втором он уже знает:
«Это случилось. Я не могу изменить этого. Но мне всё равно больно, потому что я любил».
Такой человек постепенно учится жить не вопреки памяти, а с памятью.
И здесь можно осторожно вспомнить понятие «радостопечалия», известное в православной аскетической традиции.
В духовной жизни под этим словом понимается соединение печали о своём духовном состоянии с радостью о Боге и надеждой на Его милость. В нашей теме не следует механически переносить это понятие на обычное человеческое горе. Скорбь матери, потерявшей ребёнка, и аскетическое состояние подвижника — не одно и то же.
Но само выражение помогает увидеть, что печаль и духовная радость не обязательно исключают друг друга.
Человек может плакать о погибшем сыне и одновременно благодарить Бога за то, что когда-то этот сын был ему дан.
Может скорбеть о разлуке и радоваться надежде воскресения.
Может чувствовать пустоту и всё же ощущать, что Бог не оставил его.
Может сказать:
«Мне очень больно, Господи, но я всё равно доверяю Тебе».
Это не противоречие.
Это и есть одна из особенностей христианской скорби.
Она не обязана становиться светлой и лёгкой. Она может оставаться тяжёлой. Но постепенно в ней может появиться то, чего не было в первые дни: надежда.
Первые дни после смерти человек может вообще не видеть будущего. Вся его жизнь словно сжалась до одной точки — произошедшей утраты.
Но проходит время.
Он снова начинает молиться.
Снова приходит в храм.
Снова разговаривает с людьми.
Снова выполняет обычные обязанности.
Иногда неожиданно смеётся.
Иногда испытывает радость и тут же мучается чувством вины: «Как я могу радоваться, если его больше нет?»
Но радость живого человека не является предательством умершего.
Если Бог продолжает давать нам жизнь, то сама эта жизнь не является ошибкой.
У человека остаётся путь.
Остаются другие люди, которым нужна его любовь.
Остаётся возможность молиться.
Остаётся возможность делать добро.
Остаётся возможность самому идти к Богу.
Поэтому со временем скорбь может не исчезнуть, а изменить своё место в человеческой жизни.
Она перестаёт быть единственным содержанием жизни.
Память остаётся, любовь остаётся, иногда остаются слёзы — но рядом с ними появляется жизнь.
И это не означает, что человек стал меньше любить умершего.
Напротив, иногда только тогда он начинает хранить память о нём без постоянного внутреннего разрушения.
Христианская надежда не говорит:
«Не плачь».
Она говорит:
«Плачь, если плачется. Но не теряй надежды».
Потому что однажды Христос уничтожит последнего врага — смерть.
И тогда то, что сейчас соединяется в человеке через веру лишь как надежда, станет реальностью:
«И смерти не будет уже» (Откр. 21:4).
XII. Чего не следует говорить человеку, потерявшему близкого
Есть слова, которые произносятся из желания утешить, но на самом деле могут причинить дополнительную боль. Особенно это заметно при смерти ребёнка.
Человеку говорят:
«Не плачь».
«Возьми себя в руки».
«Всё к лучшему».
«Бог забрал его, потому что ему там лучше».
«Бог посылает только те испытания, которые нам по силам».
«Время лечит».
«У тебя ещё будут дети».
Почти все эти слова произносятся с добрым намерением. Но доброго намерения недостаточно.
Человеку, переживающему тяжёлую утрату, иногда вообще не нужны объяснения.
Особенно опасны попытки говорить от имени Бога.
«Бог забрал его, потому что так было нужно».
«Бог специально послал вам это испытание».
«Он умер, чтобы чему-то вас научить».
Но откуда мы это знаем?
Мы не знаем.
Такие слова создают иллюзию знания там, где его нет. Более того, они могут исказить образ Бога: получается, будто Бог намеренно причиняет человеку страшнейшую боль ради некоторой цели, о которой сам человек ничего не знает.
Поэтому вместо объяснения, которого у нас нет, честнее сказать:
«Я не знаю, почему это произошло».
Это не холодность и не отсутствие веры. Это признание границ нашего знания.
Не следует также требовать от человека немедленно перестать плакать.
«Не плачь» может звучать почти как запрет на естественную реакцию любви и утраты.
Христос Сам плакал у гроба Лазаря.
Поэтому слёзы человека, потерявшего близкого, не свидетельствуют о недостатке веры. Скорбь сама по себе не является грехом.
Не нужно говорить и: «Возьми себя в руки».
Иногда человеку действительно приходится собраться, чтобы сделать необходимые вещи. Но это не означает, что он должен немедленно перестать переживать случившееся.
Есть слова, которые кажутся безобидными, но тоже могут ранить.
«Время лечит».
«Всё это скоро пройдёт».
«Ты ещё молодой, у тебя будут дети».
«Нужно жить дальше и забыть».
Человек не должен забывать того, кого любил.
Ему предстоит не забыть умершего, а научиться жить с памятью о нём.
Не следует и сравнивать его горе с чужими бедами:
«Другим ещё тяжелее».
«Вот у такого-то человека было то же самое, и он справился».
Чужая боль не отменяет боли этого человека.
И особенно не стоит пытаться утешить скорбящего рассказами о том, что смерть якобы была для умершего благом, если мы не знаем обстоятельств его посмертной участи. Мы можем говорить о христианской надежде, о воскресении, о милости Божией. Но не должны выдавать надежду за знание.
Наконец, не нужно бояться молчания.
Иногда человек, переживающий смерть близкого, не способен воспринимать длинные рассуждения. Он может не запомнить ни одного слова, сказанного ему на похоронах. Но может помнить, кто просто сидел рядом, держал его за руку, помогал с необходимыми делами и молился вместе с ним.
Поэтому рядом со скорбящим не всегда нужно много говорить.
Иногда достаточно нескольких простых и честных слов:
«Я не знаю, почему это произошло».
«Я не могу убрать твою боль».
«Но я рядом».
«Давай помолимся».
Это гораздо меньше, чем человеку хотелось бы услышать.
Но зато это правда.
А перед лицом смерти особенно важно не заменять правду красивыми словами.
XIII. Особенно трудно принять смерть ребёнка
Смерть близкого человека всегда является тяжёлым испытанием. Но смерть ребёнка имеет особую тяжесть.
Родители привыкли воспринимать жизнь ребёнка как продолжение будущего. Они ждут его взросления, образования, семьи, детей, долгих лет жизни. В их сознании уже существует множество событий, которых ещё нет, но которые кажутся почти неизбежными.
Поэтому смерть ребёнка воспринимается не только как потеря того, кто был, но и как потеря того, что должно было быть.
Не будет первого дня в школе.
Не будет выпускного.
Не будет профессии.
Не будет свадьбы.
Не будет внуков.
Не будет тех разговоров, которые родители ещё должны были вести со своим взрослым сыном или дочерью.
Человек скорбит не только о прошлом. Он скорбит и о будущем, которое уже никогда не станет реальностью.
И именно здесь особенно опасно пытаться утешить родителей объяснением.
«Бог знал, что ему будет тяжело жить».
«Бог забрал его, чтобы он не согрешил».
«Бог сохранил его чистым».
Подобные мысли могут иметь основание в отдельных святоотеческих рассуждениях о ранней смерти. Но превращать их в объяснение конкретной смерти ребёнка нельзя.
Мы не знаем тайны Божьего Промысла о каждом человеке.
Святитель Иоанн Златоуст действительно обращался к родителям, потерявшим детей, и указывал на то, что умерший ребёнок уже не подвергнется тем опасностям и соблазнам, которые встречают человека в дальнейшей жизни. Святитель Григорий Нисский также рассуждал о ранней смерти младенцев в связи с Божиим Промыслом.
Но эти рассуждения нельзя превращать в формулу:
«Твой ребёнок умер потому, что Бог заранее знал, что он станет плохим».
Так говорить нельзя.
Мы этого не знаем.
Кроме того, такая фраза способна причинить родителям ещё большую боль: получается, будто они должны быть благодарны за смерть ребёнка, потому что его будущая жизнь якобы была бы хуже. Но нам не дано знать этого будущего.
Поэтому гораздо осторожнее держаться того, что действительно открыто нам.
Ребёнок умер.
Это трагедия.
Родители имеют право скорбеть.
Но ребёнок находится в руках Божиих.
И мы верим, что Бог есть любовь.
Именно здесь слова Христа:
«Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19:14)
приобретают особую силу.
Христианин не знает всех обстоятельств посмертной участи конкретного человека и потому не должен самовольно выносить окончательные суждения. Но Церковь с надеждой предаёт умерших милости Божией.
Особенно важно это помнить родителям.
Им не нужно самим становиться судьями своего умершего ребёнка.
Не нужно бесконечно думать:
«А достаточно ли я молился?»
«А правильно ли я его воспитал?»
«А не виноват ли я в том, что произошло?»
«А почему Бог допустил это именно с ним?»
Если за этими вопросами стоит реальная вина — её необходимо принести Богу в покаянии и, насколько возможно, исправить то, что ещё можно исправить.
Но если человек пытается найти в себе вину просто потому, что ему необходимо объяснение смерти, это может стать разрушительным.
Иногда человек ищет виноватого потому, что ему легче думать: «Если я найду ошибку, значит, могло быть иначе».
Но смерть уже произошла.
Прошлое нельзя переписать.
И здесь родителю особенно необходимо услышать не объяснение, а приглашение доверить Богу то, чего он сам уже не способен изменить.
Есть слова святителя Иоанна Златоуста, которые в этом отношении звучат необычайно сильно: Бог, Который сотворил ребёнка, «более тебя печётся о нём».
Эта мысль может показаться почти невозможной для человека, который потерял сына или дочь.
Но именно здесь вера делает то, чего не может сделать человеческое объяснение.
Она не говорит:
«Ты должен понять, почему это произошло».
Она говорит:
«Ты можешь доверить Богу того, кого больше не можешь защитить сам».
И, возможно, для родителей, потерявших ребёнка, это одна из самых трудных форм веры.
Они привыкли быть его защитниками.
Теперь защищать уже некого.
Но любовь остаётся.
И потому остаётся молитва.
Остаётся память.
Остаётся благодарность за то время, которое Бог позволил провести вместе.
И остаётся надежда на встречу во Христе.
Не знание о том, почему ребёнок умер, становится здесь основанием надежды.
А знание того, Кому мы его доверяем.
XIV. Заключение. Что остаётся после смерти близкого
Смерть близкого человека нельзя объяснить так, чтобы объяснение сделало её приемлемой. Особенно невозможно найти такое объяснение родителям, потерявшим ребёнка.
Можно говорить о Промысле Божием, о свободе человека, о повреждённости мира грехом, о том, что Бог способен обратить зло к добру. Но всё это не даёт нам права утверждать, что мы знаем, почему именно этот человек умер и почему именно тогда.
Не всякая тайна предназначена для того, чтобы мы её разгадали. Иногда человеку приходится жить с вопросом, на который в этой жизни он не получит ответа.
И это не означает, что вместе с ответом исчезает вера.
Напротив, именно здесь вера становится доверием:
«Господи, я не понимаю, почему это произошло. Но я доверяю Тебе того, кого больше не могу удержать сам».
Такое доверие не отменяет слёз. Христос Сам плакал у гроба Лазаря. Поэтому христианин не обязан изображать бесчувствие. Он может скорбеть, плакать, скучать и годами хранить память о человеке.
Но скорбь не должна становиться безысходностью.
Мы не знаем всего, что происходит за пределами земной жизни. Нам не нужно заполнять эту неизвестность фантазиями о других измерениях, планетах или иных формах существования, о которых Бог нам не открыл.
Нам открыто главное:
Христос умер.
Христос воскрес.
Смерть не является последним словом.
«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт» (Ин. 11:25).
Поэтому после смерти близкого перед оставшимся человеком постепенно возникает другой вопрос:
«Что мне теперь делать?»
Ответ прост, хотя исполнить его бывает чрезвычайно трудно:
принять реальность, молиться, помнить, заботиться о живых и продолжать жить перед Богом.
Не нужно забывать умершего.
Не нужно доказывать свою любовь глубиной страдания.
Не нужно бесконечно возвращаться к прошлому и искать момент, который мог бы всё изменить.
Не нужно искать объяснения там, где их нет.
То, что мы больше не можем сделать своими руками, можно передать Богу.
Пока близкий был рядом, мы заботились о нём сами. Теперь остаётся доверить его Тому, Кто знает его лучше нас и любит его больше нас.
Не потому, что нам всё понятно.
А потому, что мы доверяем Богу.
Не потому, что смерть перестала быть страшной.
А потому, что Христос победил смерть.
Не потому, что мы перестали любить.
А потому, что любовь продолжается и после разлуки — в молитве, памяти и надежде.
А нам самим предстоит жить дальше.
Мы не знаем, сколько времени нам ещё отмерено и какие испытания встретятся впереди. Но знаем, что земная жизнь не является окончательным состоянием человека и что смерть не имеет последнего слова.
Христианская надежда смотрит дальше могилы — туда, где исполнится обещание Христово:
«И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21:4).
Поэтому итог можно выразить несколькими простыми словами:
Мы не знаем — но доверяем.
Мы скорбим — но не без надежды.
Мы помним — но не живём прошлым.
Мы любим — и потому молимся.
Мы не понимаем тайны смерти — но знаем Христа, Который победил смерть.
И пока ещё продолжается наша земная жизнь, нам остаётся одно:
жить перед Богом, любить, молиться и продолжать путь к Нему.
А в конце этого пути нас ждёт не смерть, а воскресение.
«И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже неф будет, ибо прежнее прошло»
(Откр. 21:4).
20.08.2026г.